Чтение онлайн

– Да это, видно, Маяковский, – сказал мне Шура. Фамилию поэта-футуриста мы, конечно, уже слышали и были знакомы с листовкой «Пощечина общественному вкусу» и со сборником «Требник троих»

(или «Садок судей» – уже не помню точно). Мы с любопытством начали наблюдать за Маяковским.

Выкурив папиросу и бесцеремонно бросив ее не в пепельницу, а на пол (что тоже, вероятно, было сделано от смущения и желания подчеркнуть свою позу грубияна), Маяковский отправился в зал. Где-то поблизости примостились и мы, два насмешливых гимназиста.

Бальмонта публика встретила шумной овацией. Ему долго аплодировали и не давали говорить. Поэт был поистине хорош в своем длиннополом сюртуке, с огромным белым махровым цветком в петлице. Его волосы, редкого по красоте цвета – действительно, темной бронзы – были откинуты назад и падали волнами. Роста был Бальмонт невысокого и поэтому, вероятно, держался, закидывая голову назад, петушком, стремясь казаться выше. Он был явно тронут оказанным ему приемом. И вдруг мы явственно услышали ироническое словцо, брошенное юношей в желтой кофте:

– Шантеклер!

Мы ждали, что произойдет дальше, понимая, что неспроста явился в это общество футурист. Чем-нибудь это должно кончиться. Желтая кофта, о которой столько писалось в то время в газетах, – в «Раннем утре», после выступления футуристов на диспутах «бубновых валетов», и даже в «Русских ведомостях», которые читались наравне с немецкими газетами в доме Метнеров, – нам была уже хорошо известна понаслышке. Мы с дерзким любопытством обследовали, что это такое, и пришли к выводу, что она сшита, вероятно, дома из разных лоскутов сатина – желтого и черного. По фасону это была вполне приличная одежда с отложным воротником, откуда выглядывали чистый воротничок и галстук.

Председательствовал Валерий Брюсов. Его лицо и на этот раз, как всегда, было серьезно и чуточку печально. По-моему, его очень верно изобразил Врубель на своей известной картине, как-то срезав часть его лица. «Лорд Брюсов» – называл его Шура. В самом деле, Валерий Яковлевич мог бы председательствовать в палате лордов – такой у него был чопорный и церемонный вид.

Как бы подчеркивая свою объективность, он по очереди давал слово поэтам, представлявшим различные группы, адвокатам и меценатам. На столе и возле стола президиума уже образовался целый зимний сад из корзин цветов, которые были поднесены Бальмонту, когда поднялся Брюсов, в своем черном строгом сюртуке, и в спокойной, почти бесстрастной манере сказал:

– Слово предоставляется представителю футуристов господину Маяковскому.

Зал зашумел, и пока Маяковский пробирался к столу, шум и движение в зале не прекращались. Но скандала, которого, по-видимому, ждали, не случилось. Маяковский произнес речь, которая, видимо, была им заранее хорошо продумана; в ней не чувствовалось желания произвести какой-то бум. Если и были какие-либо смешки или шиканье в начале выступления Маяковского, то они быстро прекратились. Юный, высокий, как бы забыв о своем наряде и даже об аудитории, посверкивая глазами, Маяковский говорил спокойно, громким, сильным голосом, который впоследствии так любила комсомольская аудитория. И все-таки брал он не голосом, а внутренней уверенностью, которой этот голос был наполнен. С силой звука сливалась сила убеждения.

Я не могу воспроизвести его речь, память ее не сохранила. Осталось лишь общее впечатление, произведенное этой речью, и общий смысл ее. Маяковский говорил о том, что его поражает, как может Бальмонт выносить такой поток похвал. Такой поток опасен: он, как гиацинты и другие цветы, поставленные перед лицом Бальмонта, может задушить поэта. Он, Маяковский, выступает от имени его, Бальмонта, врагов. Но эти враги больше бы принесли пользы Бальмонту, если бы он их послушался. Маяковский говорил, что он читал стихи Бальмонта о Полинезии, о пальмах и прочей тропической экзотике. И не знает, поблагодарят ли полинезийцы за те поэтические украшения, которые Бальмонт им предлагает. Может быть, голым людям все подойдет, но у нас в России стихи Бальмонта вызывают возмущение.

Тут раздались шиканье и негодующие голоса.

– Да, возмущение! Довольно нас баюкать своими амфибрахиями, своими размерами, как баюкает Бальмонт. Это не стихи, а диваны и кушетки, на которых можно спать после обеда. Бальмонт не знает русской жизни.

Вот я вам прочту, – сказал Маяковский, – одно из стихотворений Бальмонта.

И Маяковский прочел с замечательной разоблачающей иронией стихотворение Бальмонта: «Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды».

– А чего тише? – заметил Маяковский. – Когда и так видно, что король гол.

Тут часть публики не выдержала и засмеялась. Затем были еще и еще орхидейно-медовые речи, как Маяковский назвал речь одного выступившего перед ним адвоката. В конце концов выступил и сам Бальмонт с необыкновенно благостной речью, в которой он сказал, что не считает Маяковского своим врагом, потому что у поэта вообще не может быть врагов.

Вечер закончился чтением стихов Бальмонта и в авторском, и в актерском исполнении.

Мы с любопытством следили, что будет делать Маяковский. Прослушав речь Бальмонта, он спокойно удалился, вызвав чувство облегчения у фешенебельного общества.

Осталось от всего такое впечатление: форма странная, поведение необычное, а говорит дельно, серьезно. И Шура заключил:

– Нет, это не бубновый валет. Король парень.

Таково было мое первое впечатление от Маяковского дореволюционных лет.

Зимой 1918–1919 года, оказавшись как-то проездом в Москве, я отправился повидать не только Есенина в «Стойле Пегаса» на Тверской, но и Маяковского в «Кафе футуристов» в Настасьинском переулке. Обстановка этого кафе, расписанного супрематическими рисунками, дразнящее поведение Бурлюка, да, наконец, и манера держаться самого Маяковского, – все это в какой-то мере было еще продолжением того стиля фрондирующих литераторов, который мне был знаком до революции. Маяковский задирался с публикой. Я подошел к поэту и попросил прочитать его «Левый марш», который мы в редакции «Известий Кронштадтского Совдепа» так любили скандировать хором. Но Маяковский не захотел выполнить моей просьбы, сославшись на неподходящую обстановку. Да и впрямь обстановка была неподходящая.

С Маяковским мы, так сказать, «знакомились» трижды. В третий раз окончательно и надолго. В первый раз в 1918 году на встрече в Гвардейском экипаже в Петрограде. Во второй раз нас познакомил О.С. Литовский в 1921 году. Мы оба получали корреспондентские билеты на IX Всероссийский съезд Советов. В третий раз Маяковский сам захотел со мной познакомиться. Он прочитал в «Известиях» (1923 год) мою статью «Стиль и сталь».

На этот раз Маяковский вгляделся в меня внимательней, так как увидел во мне возможный «лефовский кадр». Раньше меня Маяковский знал просто как молодого журналиста, к тому же усердного по-

клонника его поэзии, частого посетителя его вечеров. Сколько раз я приходил к 9-му подъезду Политехнического музея на его вечера! И Маяковский проводил меня на них, даже если не было билетов. Кстати сказать, Ник. Асеев, отвечая в 1927 году на мою групповую статью «Идти ли нам с Маяковским?», напечатанную в журнале «На литературном посту», напомнил мне в своей статье «Страдания молодого Вертера» об этом первом периоде моего отношения к Маяковскому. Н. Асеев писал: «Тов. Зелинский когда-то, в первые дни своей молодости, был искренне и глубоко увлечен поэзией Маяковского. Именно этот поэт был для него той первой любовью, которой для других поколений, для других юношеских увлечений был Пушкин».