Чтение онлайн

Свою доверчивую совесть Он простодушно обнажал.

Ах, он любил, как в наши лета

Уже не любят: как одна

Безумная душа поэта Еще любить осуждена.

«Осуждена любить...» Это беспощадные слова. Но мне больно, что Маяковский, пусть даже в шутку, подписывал свои письма «щен.» – «щенок».

Я не люблю великанов. Мне ближе существа человеческого роста. Однако трудно умерить боль, когда человек принижает себя.

Был такой вечер Маяковского в Политехническом музее, с завлекательной афишей, весной, 4 марта 1924 года. Маяковский сам сочинял свои афиши. Он сам был уже в афише: иронический, готовый и дерзить и смешить аудиторию. Встретил его у дверей «Политехнички» и попросил взять с собой.

– Идемте. На худой конец будете клакером.

– Ну, на это я не согласен.

– Не обижайтесь, Зелинский, это я любя. Идемте. – И Маяковский провел меня за собой. Я разделся за кулисами, в актерской, но потом вышел в зал, сел в третьем или четвертом ряду. Тогда в пюпитры были вделаны чернильницы. Я взял свой дневник и почти стенографически записал весь вечер. Слова Маяковского и реплики из зала. Не скажу, чтобы Маяковский был вежлив со всеми. Наоборот, он был грубоват. Но таково было нэповское время, и такова была аудитория. Как опытный выступальщик, Маяковский всегда имел в запасе несколько острот. Они действовали безошибочно, вызывая громыхание и даже реготание. Но, товарищи, помилуйте,

это же была «Политехничка». Туда приходили не детей крестить. Туда приходили посмеяться. Ну и поучиться.

На афише значилось: I. Доклад: отчет за 1923–1924 г. 1) Стихи на затычку. 2) Белебристика. 3) Белые сосиски «Лизистраты». 4) Молодящиеся старички – Маковец. 5) Стариковствующие молодые – АХХР. 6) А все-таки Эренбург вертится. 7) Лес дыбом и т. п. II. Новые стихи: 1) Ман-дрилла. 2) Киев. 3) По дороге до Конотопа. 4) Приморские швейцары.

Вот текстуальная запись, поэтому я имею право говорить подробно. Передо мной лежала записная книжка, и я, ловя каждое слово поэта, вписывал его на свои страницы. Кругом все было молодо, приподнято. Стоял гудеж. Раздавались реплики, крики.

На знакомой эстраде высилась и раскачивалась большая фигура Маяковского, шагавшего по небольшой площадке так, что доски трещали. На столике стоял графин, стакан, лежал портфель и куча бумажек. Эти бумажки передавались из рук в руки, спускаясь с верхотурья вниз. Их тут же сортировал Маяковский.

Раздался гром аплодисментов, когда Маяковский вышел с толстым портфелем под мышкой. Но буду следовать тексту своей записи.

– Мое выступление – отчетное выступление. Надо пройтись по фронтам, что где делается...

Реплика из зала:

– Почему вы не выступали до сих пор один?

– Подвергся вредной идее Когана и Воронского, что-де время разговоров и драк прошло, что диспуты якобы умерли. Нет, драки нужны. Мы будем бороться. И я буду бороться.

При этом Маяковский сделал под общий хохот зала жест, будто он засучивает рукава. Реплика:

– А почему обязательно надо драться?

– Первая причина – потому, что в литературе утвердилось, пока мы зевали, чернокнижие. Надо браться за оружие и бить старье, иначе последнее возьмет реванш.

Вторая причина, почему надо драться, – гипертрофия оценок. Теперь у нас все признанные гении. Вы спросите: кто? Максим Горький, Мейерхольд, Демьян Бедный, я – Маяковский, Тихонов, Есенин, Станиславский и Немирович – все гении. Даже супергении.

Третья причина – это деление на группы, на школы. Часть художников решила выступать самостоятельно, с оглядкой на нэп.

А главная причина в том, что надо осознать искусство как оружие нашей борьбы. Надо провести деление фронты в искусстве. Господ-

ствует мнение, что нет нужды делиться на направления. Например, Троцкий защитил эти позиции. Что это за деление на попутчиков и непопутчиков? Мысль книги Троцкого о временном сотрудничестве красных и белых – плохая мысль. Вульгарное выражение этой мысли дал в «Красной нови» Воронский.

Реплика из зала:

– А чего же вы хотите? Без конца драться?

– Нет, я хочу варить для вас желе и мармелад.

Каждый ответ Маяковского сопровождался хохотом всего зала. Но присутствующие в немалом числе в зале противники Маяковского да и вообще советской литературы то и дело в репликах со всех сторон посылают стрелы в его адрес.

Реплика:

– Вы лучше покажите, что вы лучше Воронского в своем «Лефе» напечатали.

– Вот мы напечатали в «Лефе» рассказ Бабеля. Его все цитируют. «Низко кланяется вам взвод, но только удивляет меня слышать от вас такую жеребятину». Мы в «Лефе» хотим воспитать у писателей концентрированное внимание. Довольно манной каши из «Недр» с изюминками порнографии. Воронский теряет свое воспитательное значение.

Реплика:

– А вы его не слушайте.

– А вы не слушайте миротворцев и поднимайте борьбу на литературном фронте. Довольно кормить публику белебристикой!

Немного передохнув, повертев бумажки, Маяковский подходит к краю сцены и начинает рассказ:

– В тысяча девятьсот тринадцатом году на углу Петровки и Кузнецкого моста была редакция «Журнала для женщин». Но никто не заметил, что на вывеске было написано: «Стихи. Белебристика». Я, Бурлюк, Каменский надели цилиндры, пришли в редакцию и потребовали снять эту вывеску. Сейчас эту вывеску вновь повесили Воронский, «Недра» и прочие Пильняки. Что делается с Всеволодом Ивановым? Загубила его «белебристика», опустился он в «Недра», заблудившись в «Голубых песках».

Аудитория явно начинает разогреваться. Но не так-то просто перекричать Маяковского. Реплика:

– Вы обещали рассказать про Эренбурга.

Маяковский:

– Не беспокойтесь! За что заплачены деньги, о чем говорится в афишах – все будет. Да, Эренбург все-таки вертится. Это фигура, которая привлекает толпы. Король нэповской литературы. Скажите на милость, о нем пишет Бухарин. Его издает Госиздат. Его покупают ответственные партработники. Реплика:

– А что тут плохого?

Маяковский:

– Ничего. Только желудок можно испортить. Эренбург – пример «белебристики».

Реплика:

– Откуда вы его так хорошо знаете?

Маяковский:

– От соседей. Я не читал ничего Эренбурга и обещаю ничего Эренбурга не читать. Впрочем, я прочел шестнадцать страниц «Николая Курбова». Это поэтическая импотенция. Только беззубые тарзанщи-ки могут находить в этом удовольствие.

Раздается возмущенный голос:

– Зачем вы так говорите? Вы докажите.

Маяковский:

– Пожалуйста. Могу доказать. Что важно в художественном произведении? В художественном произведении важен план, овладение темой, четкость композиции, которая определяется мыслью. Вот возьмите «Что делать?» Чернышевского. Сначала дается интересное построение и удар под занавес. А что такое Эренбург как художник? Какие у него средства описания? Как, допустим, он описывает ЦК РКП(б)? В «Николае Курбове» он говорит, что табличка ЦК РКП была похожа на вывеску, «как у дантиста».