Чтение онлайн

«Господи, весь я тут!» – вот, говоря мирским языком, то чувство преданности, покорности и доверия к Богу, которое должно выработаться в каждом истинном христианине.

Все прах, все ничтожно, бесценно, а выше всего, единственно ценное для нас только Бог. И только вечность и наша слава в вечности важны для нас, и чем мы более будем расти духом, тем яснее будет становитьсядля нас смысл заветных слов, которые тихо проносятся по храму в таинственном распеве Херувимской песни, как задушевный шепот заглянувшей в вечность души: «Всякое ныне житейское отложим попечение».

Итак, Он вознесся от учеников Своих…

И какие сложные чувства волновали их душу!

Чувства великой радости и ликования, что Тот, Который не имел где главу преклонить и скитался по дневной жаре и ночному холоду по каменистым дорогам Иудеи, Который был схвачен в страшную ночь в Гефсиманском саду, водим от суда к суду, заушен, бичеван, безвинно приговорен к позорнейшей казни, осмеян, распят, прободен и погребен во гробе, – что Он во славе вознесся в то самое небо, откуда сошел на землю для Своего великого, бессмертного, судьбу вселенной в корне изменившего подвига.

В неимоверном уничижении.

И ученики стояли тогда и ликовали за усовершение своей веры, которая так часто за эти три года в них изнемогала… стояли, счастливые, от одного сознания, с Кем они находились это время, Кому внимали, Кем были воззваны к новой жизни, Кем были посланы и благословлены на проповедование Царствия Божия… стояли, быть может, печальные, что отошло для них счастье стояния с Божеством лицом к лицу, счастье постоянного, непосредственного общения со Христом.

И подобные же сложные чувства переживает всякая душа христианская, которая живо воспринимала события последних дней земной жизни Христа. С мироносицами на заре подходила к пещере погребальной и получала чудную весть от ангела; с учениками за трапезой в Эммаусе познавала Христа, с Фомой влагала Ему персты в язвы гвоздиные; с учениками видела Его ходящим по морю, – переживала глубоко и близко все эти волнующие воспоминания святейших дней. И как за эти дни душа сроднилась с Ним, таинственным Женихом своим!…

Как бы хотелось ей длить и длить эти дни и часы, как бы хотелось ей, подобно сестре Лазаревой Марии, не отходя от ног Христовых, внимать словам благодати, исходящим из уст Его. Как бы хотелось продлить вовек эту неописуемую тишину последней вечери, остановить эту нежную зарю утра воскресения, озарявшую опустелый гроб, до бесконечности продлить тот миг, когда душа вместе с Магдалиной, по слову Христа «Мария», признала воскресшего Христа и бросилась к ногам Его… Но вот тут же раздается слово: «Не прикасайся ко Мне»… Какое-то слово разделения, слово, полагающее отныне преграду между живущим на земле человеком и для земли воплотившимся, но имеющим вознестись на небо Божеством.

Как странно, как сложно!

С одной стороны, Он входит с людьми в ближайшее общение. Он в них вливает до скончания веков струящийся по земле неиссякаемый поток Своей Крови; с другой – вот это «Не прикасайся ко Мне!»

Да, вечное трепетное ожидание, всегдашняя жажда Христа без окончательного еще с Ним соединения, которое приготовлено в вечной обители, – вот судьба души человеческой, длительное состояние таинственного обручения.

Есть какая-то особая святыня и высота в отношениях двух обручившихся душ, в отношениях жениха и невесты, познавших друг в друге духовную родственность и обручившихся между собой навеки пред людьми и пред Богом.

И вот представьте себе, что у невесты, сердце которой переполнено глубочайшей любовью, проникшей все ее существо, отъемлется жених. Она чувствует, что он жив, что он о ней помнит, что он к ней придет, что он ее видит и все о ней знает, но должен быть для нее таинственен и недоступен. Она знает, что час соединения придет, но настанет ли он завтра или чрез десяток лет, она того совершенно не знает.

Не те же ли отношения души человеческой и Христа после Христова вознесения?

Что в том, что невеста не видит жениха и жених невесты? Все равно их жизнь проникнута друг другом, они чрез пространство, чрез материки и океаны чувствуют во всем присутствие друг друга.

Кто любил глубоко, искренно и неизменно, тот знает, как всякий шаг в жизни может быть сопровождаем мыслью о любимом существе и ощущением его близости, какие бы географически громадные пространства ни лежали между сродными душами. И при всяком темном поступке укоряюще встанет возвышенный дорогой образ и дрогнет рука, двинувшаяся уже к исполнению плохого дела.

Так же – душа наша и Христос.

Он скрылся от нас в небесной высоте, мы не можем прикоснуться к Нему, как касались до Него когда-то больные, «яко сила от Него исхождаше и исцеляше вся». И голоса Его не услышим: этого голоса, который раздавался невыразимо прекрасной музыкой, в котором твердость законодателя соединялась с кротостью доброго пастыря.

И взгляда Его на себе мы не почувствуем – этого взгляда, обнажившего пред человеком недоступные ему тайники собственной совести и возрождавшего падших. Но с утра до вечера, если мы верим в Него живой, действенной верой, мы будем чувствовать во всем Его присутствие, улавливать недалеко от нас раздающиеся Его шаги.

Радуясь поутру блеску солнца, скажем себе: «Вот Жених зажжет для нас светило дня» – и, дивясь красоте мира, вечно юной и вечно обновляющейся, скажем себе: «Как прекрасны дела рук нашего Небесного Жениха!»

Светлый порыв охватил нас. Душа рвется к благородному делу. Поспешим сказать себе: «Небесный Жених мой смотрит мне в душу и говорит во мне. Буду покорен таинственному голосу Его».

И все с большей жаждой ища во всем присутствия Его, мы станем жить так, как будто бы Он был неразрывно с нами, находился тут с нами, постоянно пред нами стоял.

И те святые, которые доходили до вершин самоотверженной жизни, были счастливы именно этим сознанием, этим внутренним чувством, что их возлюбленный Иисус, Жених душ их, стоит тут, то есть не у двери, напрасно стуча к ним, но вошел к ним в душу, трапезует, говорит, учит, повелевает, ведет, наставляет…

Есть чудный рассказ, связанный с жизнью великого старца преподобного Серафима Саровского.

Одна богато одаренная русская душа из помещичьей семьи, Елена Васильевна Мантурова, привязанная к светским удовольствиям, по бывшему ей видению стала подвижничать в зачинавшейся тогда Дивеевской общине. Поселилась Елена Васильевна в тесном чуланчике, пристроенном к одной келье. Крыльцо этой кельи выходило на Дивеевскую церковь.

Часто можно было видеть Елену Васильевну на этом крылечке. Подолгу сидела она там, уходя в глубокие думы, созерцая красоту неба и природы, радуясь близости храма, тихо шепча всегда бывшую на устах ее Молитву Иисусову.