На пути в прекрасное далеко. Приглашение к разговору
Шрифт:
Именно кого-то призывать… За этим ведь ничего не последует – никто в их карман не сунется.
Мне, кажется, в России-матушке настала такая вот жизнь, и моему романтику уже не суждено рассказать о ней. Может, вы попробуете?
Опять напоминает о себе звонок. Женщина, направляясь к мужу в комнату, вопросительно смотрит на меня, и я согласно киваю ей головой.
– Спасибо, – говорит она, – я вам ещё позвоню… А пока – до свидания и… извините: мне опять надо идти.
Не успеваю выйти на лестничную клетку и притворить дверь квартиры моего умирающего товарища, как входная дверь квартиры напротив резко распахивается.
В проёме двери – дама, в ярком вишнёвого цвета японском кимоно, расписанном цветками сакуры. С боку – мордашка мальчика.
– Уже уходите? Так скоро? Как вам Полина Владиславовна? Измаялась бедняжка – такое горе у неё… Мне кажется, в последнее время она стала заговариваться: всё ищет кого-нибудь, кто бы взялся что-нибудь про жизнь написать… муж, говорит, сам хотел это сделать да вот болезнь прицепилась. Вам не предлагала? А мне вот кажется…вы бы сумели – у вас бы получилось.
Дама сделала шаг ко мне, притронулась к рукаву куртки. – Да вы зайдите к нам… Я люблю беседовать с талантливыми людьми…сама, вроде, таковой становлюсь…
– Дядь, ты не Айболит? – спросил мальчик. – А у бабы Поли дедушка болеет.
– Не мешай нам, пожалуйста!
Дама легонько взъерошила волосы на голове малыша.
– Такой любопытный! Никому проходу не даёт… Так вот, сосед наш, ещё когда в здравии был, мне нравился …беседовать с ним было интересно – начитанный был ужасно..
Дама вдруг истово закрестилась.
– Господи, что же я дура говорю? – и тут же, – Думаю, бог меня не накажет… человек хоть и не умер, но ничего уже сказать не может. а вы можете – писатели всё могут!
Обратный путь до дома (на троллейбусе, метро и трамвае) оказался быстротечным. В голове – пустота. Перед глазами – почти восковая, безволосая голова больного. Чтобы сразу не заходить в подъезд дома, присаживаюсь во дворе у детской площадки на скамью.
Закрываю глаза, но погрузиться в одиночество не успеваю.
Почти у самого уха слышится детский голос:
– Дядя болеет?
В ответ – нетерпеливый, женский:
– Конечно – нет. Дядя просто отдыхает…
А у “дяди” в голове новые голоса. Почему-то умерших.
И думы наплывают.
Друзья детства становятся бывшими.Друзья юности тоже не с нами.Хоть кричи, не кричи – не услышишь их!Не хранит их давно наша память.Школа, юность – этап биографииВ нашей бывшей стране Синегории,За лесами, полями, годами ихМы оставили всё для истории.Мы с годами всё больше теряем,От чего-то большого уходим.Вроде крепко по жизни шагаем,Но душевный покой не находим.Думы часто уносят нас в прошлое:Только там наша крепость заложена,Словно очень расчётами сложнымиЧья-то жизнь гениально в нас вложена.Чья жизнь вложена в умирающее тело моего старого товарища? О чём он хотел поведать всему ещё живущему человечеству?
“Вы бы сумели!
У вас бы получилось!
Писатели всё могут!”
Дама в кимоно выдала мне аванс, но я так не думаю: ни силёнок, ни таланта для такого произведения у меня нет – не Александр Сергеевич Пушкин, не Лев Николаевич Толстой, не Алексей Максимович Горький, не Михаил Александрович Шолохов, не говоря уже о литературных корифеях зарубежья.
Не знаю – к месту или нет, но вдруг, как вспышка в мозгу, вспомнилось обращение Наума Коржавина к вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину:
“Пусть много смог ты, много превозмогИ даже мудрецом меж нами признан.Но жизнь – есть жизнь. Для жизни ты не Бог,А только проявленье этой жизни.Не жертвуй светом, добывая свет!Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.Цель средства не оправдывает…Нет!У жизни могут быть другие цели.Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.Мир и война. Гниенье и горенье.Извечная борьба добра со злом,Где нет конца и нет искорененья.…Но человеку душен плен границ,Его всё время нетерпенье гложет,И перед жизнью он склониться ниц, —Признать её незыблемость – не может.Поэт, напоминая разрушительно-созидательные действия Ильича в руководстве страной, продолжает:
…В окне широком свет и белый снег.На ручках кресла зайчики играют…А в кресле неподвижный человек. —Молчит. Он знает сам, что умирает.Над ним любовь и ненависть горит.Его любой врагом иль другом числит.А он уже почти не говорит.Слова ушли. Остались только мысли”.Жизнь не захотела в 1924 году быть с Владимиром Ильичом. Ушла от него, позволив любому из нас по косточкам разбирать его земные прижизненные шаги и дотошно вгрызаться в его оставленное для нас эпистолярное наследство.
Какая глыба, а уже не человек!
Более миллиарда людей на земном шаре завидовали советскому народу, сумевшему претворить в жизнь идеи Ленина построить на земле свободное от господ коммунистическое общество.
Мы, живущие в этом обществе, каждый день не стеснялись благодарить своего Вождя, не испугавшегося царской охранки встать во главе революции и повести народы Российской империи в светлое будущее.
Мы выходили на площади в дни революционных праздников и горланили:
“Ленин всегда живой!Ленин всегда с тобой!В горе, надежде и радости!Ленин в твоей судьбе!В каждом счастливом дне!Ленин в тебе и во мне!”Мы, советские россияне, не предъявляли вождю никаких претензий за ту разруху в стране, которая пришла в Россию вместе с революционными преобразованиями; мы благодарили его за то, что его печатные труды, его лозунги, пламенные речи его соратников вдохновляли нас на строительство нового справедливого общества на земле.
Мы не забивали головы революционными противоположностями:
Гром – пальба.Мир – война.Горение – гниение.Добро – зло.Жизнь – смерть.Мы знали, что “у жизни могут быть другие цели”!
Весенний гром приносил с собой живительную влагу небес в виде дождя.
Мир расселял над планетой покой и благоденствие.
Горение молодых сердец звало на подвиги во имя всеобщего добра и счастья.
Жизнь приносила с собой Любовь.
Знал ли обо всём этом великий Вождь?
Знал, но не мог отвязаться от навязчивой мысли: без великих потрясений не бывает великих свершений.
– Деда, а ты не заболел?
Приоткрыл глаза, а передо мною чудо человеческой природы – дитя женского пола. Росточка не высокого, глазищи чёрненькие, широко улыбается малозубым ртом.