На пути в прекрасное далеко. Приглашение к разговору
Шрифт:
– Правда не заболел?
– Эми, не мешай дедушке!
– Мамочка, я ему не мешаю – я спрашиваю. Вдруг ему надо пилюльку?
– Пилюльки у него свои. Сейчас отдохнёт, заглянет в пивнушку, примет своё лекарство и сразу поздоровеет…
Понимаю издёвку молодайки с детским оранжевым ведёрком, полным песочка из песочницы в левой руке, лопаткой – в правой. Вижу – ей хочется продолжить диалог, начатый девочкой, ждёт, что огрызнусь.
Не огрызаюсь, потому, что в голове без пилюлек молоточки стучат: “В жизни без великих потрясений не бывает великих свершений!”
“Но жизнь – есть жизнь… Для жизни ты не Бог,А только проявленье этой жизни”.Ильич – проявленье?
А я – проявленье?
А мой умирающий товарищ – проявленье?
Про Владимира Ильича жёстко сказано, незаслуженно.
Конечно он не Бог, но он мог быть им; пусть не для всего человечества, но для многих россиян он и сейчас живее всех живых – в мавзолее лежит, похорон своих дожидается.
Когда-то я в своей “Лебединой песне”, о жизни своей, кажется, сказал больше, чем следовало и, видимо, поэтому хорошо знакомая мне женщина попросили написать о перипетиях жизни НЕЧТО. Я же сомневаюсь – напишу ли?
Про товарища, жизнь которого на грани… Тут надо думать! Я даже не попрощался с ним. Может, живого уже не застану… А ведь раньше совместно не один пуд соли съели.
Помню, как он декламировал:
Лишь только среди туч проглянет бездны просиньИ яркий солнца луч зажжёт красуМеня опять взволнует чудо-осень,Взгрустнуть заставит журавлиный клин.На крик души их, грустный крик прощальный,Откликнется поток прошедших моих лет…У каждой жизни есть конец печальный,У каждого из нас бессмертья нет.Жизнь подползла к осеннему пределу,Деньки летят пожухлою листвой;Тоска гнетёт и нет желаний смелых,Дамоклов меч висит над головой.Грустно. К такому состоянию мог прийти только усталый человек.
В молодые года кто же ведал о чувстве усталости?Любви радостный груз мы по жизни с восторгом несли.Где же нам было знать, что любовь вытравляется старостью,Превращаясь порой в неприглядный старушечий лик?Хорошо, если жизнь наградит нас любовью нетленною,Обоюдным теплом двух сердец наградит,Тогда путь наш закончится, словно мечта сокровенная,Без занудных упрёков, без рыданий и глупых обид.Ему повезло – у него надёжная, любящая жена, а стихи, которые я написал в неуютное для меня время, на ум ему приходят в не соответствующие этому обстоятельству:
Помоги нам, Господь, жизнь закончить в любви и согласии,Огради от хулы, от косых взглядов сытых людей,Чтоб союз двух людей, как всегда, доброхоты не сглазили,Подари им судьбу, как у преданных двух лебедей.Неужели провидение уже тогда что-то ему подсказывало? Чувствовал свой близкий уход и, как говорила его жена, что даже страна не будет готова ему помочь?
Не то время!?
Пытаюсь по привычке поворошить память – есть ли там такое зверство, чтобы смертельно больному человеку в советское время отказали в помощи и бросили умирать в неприспособленных домашних условиях?
Память ничего не подсказывала.
Прошлое молчало. Оно не знало подобных случаев. Советские врачи могли быть бессильными перед болезнью, не имели соответствующих лекарств, но доверять умирающего больного родственникам, не имеющим достаточного опыта ухаживания за беспомощными людьми, такого кощунства не наблюдалось.
Кого сейчас винить? Россию?
Но как можно винить страну, которая всегда оказывается бессильной против произвола её правителей или не прикрытого недовольства смутьянов, коллективного демарша несогласных?
Любое неблаговидное происшествие в любой стране накладывает негатив на эту страну, озвучивается её название, а имена виновников большей частью становятся достоянием только соотечественников. И страна несёт этот негатив, довольная, может быть, лишь тем, что её собственный народ, не смотря ни на что, её всё-таки любит.
Именно поэтому я каждый раз, вновь и вновь, повторяю стихотворные строчки знаменитой россиянки, воительницы, блокадной ленинградки, поэтессы Ольги Берггольц, обращённые к России:
“Гнала меня и клеветала,Детей и славу отняла,А я не разлюбила – знала:Ты – дикая. Ты – не со зла”.Огромные просторы России, неухоженные из-за недостатка рабочих рук, не могли быть не дикими.
Народная память услужливо подсовывала величайшую разруху гражданского противостояния двадцатых-тридцатых годов прошлого столетия.
С разрухой приходила беда в дом каждого россиянина.
Народ дичал, превращаясь то в красных, то в белых; хватался за оружие, истребляя безжалостно свои лучшие силы. Зло гуляло по стране, но через границу не перепрыгивало. Уехавшее белое воинство да несогласное меньшинство оплакивало свою бывшую теперь для них Родину, продолжало не показушно любить её и не имело претензий к озлобленному бедняцкому люду, оставшемуся строить новую Россию уже без них, понявших, что России им уже больше не видать.
“Ты была и будешь вновь,Только мы уже не будем.Про свою к тебе любовьМы чужим расскажем людям”.Это Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский), соратник Ивана Алексеевича Бунина по эмиграции, так разговаривал с покинутой Родиной и грустно жаловался ей:
“Живём. Скрипим. И медленно седеем.Плетёмся переулками PassyИ скоро совершенно обалдеемОт способов спасения Руси”.Известнейший в эмиграции поэт-сатирик, по словам его современников этакий новый Козьма Прутков, сумел одним стихотворным мазком показать жизнь и настроение покинувших Родину. Они продолжали любить её издали, ничуть не меньше Ольги Берггольц, Родину, дикую в своей революционной расхлябанности, порой безжалостную, но всегда желанную; любили, как любят мать – суровую и притягательную с незабываемыми материнскими чарами.
Часто плачут люди, вспоминая детство,Плачут по утрате матерей:На маму и на детство можно опереться —Крепче нет опоры и верней.Уходя из дома, делались взрослее,Грелись у костров, где горячо,Но ничего на свете не было теплее,Если рядом был мамин бочок.Любовь человека к Родине, к матери, к окружающей природе, в которой рос и мужал, к людям, с кем жил и бескорыстно делился хлебом и солью, эта любовь “звала к перу, перо к бумаге”, эта любовь обогащала мир привлекательностью и всеобъемлющей красотой человеческого бытия.