Чтение онлайн

— Господин капитан, а какой в кавалерии процент грамотных?

— Не более шестидесяти пяти процентов.

Зауряд-прапорщик засмеялся:

— Все, братцы мои, высчитано в этой комнате!

Неведомский принес пакет, завернутый в белую бумагу, перевязанный шнурком, — покупка из Гвардейского экономического общества!

— Да, настроеньице, Федор Иванович, тяжелейшее, — сказал Медведев. — Командир нашего полка, бестия и картежник, теперь ни во что куропаткинское не верует. А последнюю штабную новость знаете? Не пришла еще из Чансаматуня? Любопытно, весьма любопытно. — Медведев сощурил глаза и стал окончательно похож на медведя. — Знаю из первых рук. Вот послушайте, Вчера обедают в Главной квартире. Вдруг является ординарец Куропаткина и вызывает Сахарова. Обед нарушен: ушел хозяин стола. Ждут, второго не подают. Наконец Сахаров возвращается к своим подчиненным. «Извините, господа, что я вас задержал, но я принес вам громадную новость: Куропаткин больше не командующий армией… — делает паузу и следит за тем, как вытягиваются лица у всех сидящих за столом, — а главнокомандующий!» И тут такое грянуло «ура», что песок с потолка посыпался.

— Ну, знаете ли, — развел руками Неведомский, — для штабистов Куропаткина подарок, а для армии?..

Медведев ушел, большой, угловатый, топоча сапогами.

Самое главное и сложное в армейских условиях среди людей, постоянно перемещающихся и выбывающих, было сделано: были налажены связи, работали люди, которым Неведомский доверял. Но сейчас как никогда ощущалась потребность в типографии. Нужны тысячи оттисков. Ни в каких условиях так не нужна маленькая, всюду проникающая листовка, как в армии: агитатору ведь трудно проникнуть в воинскую часть. И еще труднее в роте или эскадроне скрытно собраться даже нескольким солдатам.

Неведомский уже давно подумывал о типографии, но, конечно, не в Мукдене, а в Харбине. Хвостов обещал устроить ее через своих владивостокских знакомых. Надо напрячь все силы!

В своем мукденском доме, как и в ляоянском, Попов разрешил революционерам устроить явку. Одни приезжали, другие уезжали, люди менялись, а вот маленького капитана он встречал в своем доме частенько.

Иногда вступал с ним в разговор. Говорили о русском народе, о духе предприимчивости, о подлости дворян и купцов, о том, как бы поскорее русского царя освободить от его должности.

— Пора русскому народу распрямить свои плечи, — говорил Алексей Иванович веско.

— Это не вы ли русский народ, который хочет распрямить плечи? — как-то спросил Неведомский.

— Чай, и я не татарин.

— А не придется ли русскому народу кисло оттого, что вы распрямите свои плечи? — Капитан смотрел простодушно, но в глазах его поигрывал лукавый огонек.

— Мудрствуете, мудрствуете, — даже обиделся Алексей Иванович.

Дочь его жила с ним тут же, в Мукдене.

Китаец-повар и бойки сначала вели прежнюю линию, которая основывалась на том, что хозяин не соблюдал порядка в домашней жизни: приезжал, уезжал, обедал, не обедал, мылся, не мылся, — каждый день приносил свой собственный порядок. Нельзя было спросить Алексея Ивановича, когда будет сегодня обед, он этого никогда не знал; обед будет тогда, когда он сделает дело, — может быть, в полночь.

Дом Алексея Ивановича, в сущности, не был домом, а только местом его случайного, и обычно торопливого, приюта.

Но Ханако не понимала такого дома, и повар и бойки в конце концов подчинились ей.

От давнего детского чувства к отцу осталось только воспоминание, но все-таки сознание, что она живет с отцом, приносило ей удовлетворение.

Из разговоров с Ханако Алексей Иванович понял, что молодая девушка стремится к правде. Не к счастью, аименно к правде. Очень достойно. Алексей Иванович тоже с детских лет стремился к правде. А вот что такое правда для женщины?

Не есть ли се правда в том, чтобы найти нужного мужчину, рожать детей и растить их сытыми и здоровыми? Банально и старозаветно? Но все остальные правды проходят, а эта остается.

Валевский тоже в эти дни был в Мукдене. Он занимался и шинелями, и рубахами и имел банковские поручения относительно мортир. Остановился у Попова. Однажды по двору прошел Горшенин. Валевский окликнул сына.

— Я так и предполагал, что ты здесь, — сказал Валевский. — Медик, санитар! У тебя здесь, в доме, дела? Ах, дел нет, случайно… Случай, так сказать, свел нас… Заходи, заходи… Я очень рад…

Отец и сын уселись в комнате за стол, бойка принес холодное вино.

— Пей. Сам был студентом, знаю: студент любит пропустить стаканчик. Ну, рассказывай мне, новичку, что вы здесь делаете…

Горшенин стал рассказывать. Рассказывал про победы русских солдат и поражения царских генералов. Рассказывал про снабжение (или, вернее, неснабжение) армии патронами и снарядами. Рассказывал про настроения солдат и офицеров. Говорил откровенно и зло.

Валевский слушал его и не спускал с него глаз.

— Ты высказался про поражения царских генералов и про победы русских солдат. Ты что — русскую армию делишь на два лагеря?

— Так точно, делю. Русский солдат — это русский народ. Он бьет японца, сам тому был и есмь свидетель. А вот генералы наши… Во-первых, в большинстве они нерусские — посмотри фамилии, — а во-вторых, если они даже и русские, то принадлежат к тому общественному классу, который противостоит русскому народу, унижает его, презирает, пьет из него кровь…

— Ловко ты все рассудил. Соломон! Одни русские, другие нерусские… Так, так…

Но в общем, все, что говорил сын, Валевскому нравилось: умный, наблюдательный, горячий!.. Вспомнил мать его, Валентину Андреевну; те же черты лица, только у той были закругленнее, завершеннее, а у Лени острее, угловатее, вмешалась кровь Валевского. Но юноша неплох, очень неплох. И умен. Вот только свихнулся в социализм, в туманы. Но в этом нет ничего страшного, молодости свойственны фантазии и туманы. Вырастет — сам будет смеяться над ними.

— Ты по-прежнему социал-демократ?

Горшенин слегка вспыхнул.

— Да, и даже больше.

— Что же это — «и даже больше»?

— Я сторонник большинства.

— Я в этих вещах не разбираюсь. Расскажи подробнее. — Подлил в стакан вина.

— Я не увлекаюсь вином.

— Это легкое. Ты не бойся мне рассказывать. У нас с тобой разные воззрения, ну так что ж, этими разными воззрениями мы и обменяемся. Ты меня не убедишь, и я тебя сейчас едва ли одолею. Этак годков через десять, когда ты повзрослеешь, разговор будет другой. Итак, ты сторонник большинства. Что же это за большинство?

Беседа продолжалась долго. Валевский окончательно убедился, что большевики, с одной стороны, могут быть полезны, а с другой — чертовски опасны. Игра с огнем возле пороховой бочки! А юноша, конечно, никакой опасности не видит. Все ему кажется превосходным: придут пролетарии, за ними крестьяне, перевернут все вверх дном, и настанет царство разума, справедливости и красоты… Да, спорить с ним сейчас бесполезно: чем больше будешь возражать, тем больше он будет придумывать новые аргументы и убеждаться в собственной правоте. Такой уж возраст! Надо действовать с умом. Использовать, но иметь наготове ушат с водой, нож для того, чтоб рассечь бикфордов шнур… А лет через десять юнец придет в себя. В общем, неплохой юнец.