Чтение онлайн

Два осужденных пели высоким фальцетом. Слушая их, толпа тесно шла за повозкой.

— Они презирают смерть… они храбрые… Народ любит такие песни, — пояснил переводчик, направляясь к повозке, Логунов и Хвостов последовали за ним.

Повозка остановилась. Однако Якова Ли здесь не было. Из лавчонки выбежал торговец с бутылкой ханшина и чашечкой.

Весело тараторя и смеясь, он наливал чашечку за чашечкой и угощал хунхузов. Руки у них были в колодках, ноги тоже, они только поворачивали головы и открывали рты, и в эти открытые рты лавочник вливал ханшин.

Оттемных лиц, от глаз, как будто совершенно спокойных, Логунов не мог оторваться.

— Вот оно, Хвостов, правосудие людское. Как просто!

Рикша давно уже катил переводчика к лобному месту.

По сторонам дороги, в ветхих фанзах, жили мелкие ремесленники, каули, рикши. По дворикам ходили женщины с детьми на руках, простые женщины с нормальными ногами! В котлах на улице варилась пища. Запах пищи смешивался с запахом тления. Как люди могли здесь есть и пить?

На невысоком холме Логунов увидел кольцеобразную каменную стену, около нее усыпанную песком площадку и толпу зрителей. По площадке прохаживался палач. В руках он держал короткий кривой меч, напоминавший русскую косу, но только с широким, тупым концом.

Палач шутил с толпой, и Логунов почувствовал, что здесь принесение смерти — обычное дело, несколько напоминающее спорт, и эти люди, пришедшие любоваться казнью, отнюдь не жестокосердные любители крови, а самые обыкновенные люди, которые, в силу привычки к подобным зрелищам, находят удовольствие в ловкости, с одной стороны, и бесстрашии — с другой.

Якова Ли не было и здесь. Привстав на стременах, Логунов заглянул за каменную стенку.

Груда черепов, а сверху свежеотрубленные головы!

Осел и корова подвезли преступников. Доброжелатели из толпы сняли с повозки закованных преступников. Мелкими шажками, окруженные солдатами, осужденные двинулись на площадку. Одного молодого, почти юношу, зрители перенесли на руках.

Юноша сразу стал на колени и опустил голову. В самом деле, пощада невозможна. Уж лучше скорее!

Все пятеро стояли на коленях и не сводили глаз с палача. Разминая плечо, он несколько раз полоснул мечом по воздуху, потом попробовал лезвие на палец.

— Очень хороший, — засмеялся он.

В толпе засмеялись тоже.

Обстановка была обыденная, и никто, по-видимому, не ощущал ни важности, ни трагичности происходящего. Вероятно, и сами осужденные думали об этом просто и легко. Во всяком случае, юноша, ставший на колени первым, весело крикнул палачу:

— Начинай с меня, чего ты возишься?

— Какой нетерпеливый! — Толпе слова юноши понравились, зрители передавали их друг другу.

Палач подошел к юноше. Двумя руками он поднял меч, взметнулась коса по его плечам, удар послышался глухой и мягкий. Голова упала на песок. Тело продолжало стоять на коленях, белели кости позвоночного столба, взбухали перерубленные жилы. Секунду из них хлестала кровь. Только секунду, потом засочилась. Палач толкнул тело ногой, оно упало.

— Хорошо снял, — сказал сосед казненного, косясь на отрубленную голову.

И опять его слова, произнесенные негромко, передавались зрителями друг другу.

— Хорошо, хорошо! — крикнул чиновник, то ли хваля ловкость удара, то ли присутствие духа казнимых.

Логунов слышал, что у японских дворян осужденные на смерть сами казнят себя — так называемое харакири. И что для этого нужно, во всяком случае, мужество. Но то, что он видел сейчас, это поведение простого китайского юноши… Каким же бестрепетным было его сердце!..

Поручик отъехал в сторону. Он уже не видел, как были мастерски отрублены еще три головы, а на последней ловкость изменила палачу, шея оказалась только надрубленной, и по обычаю палач, не имевший права рубить вторично, стал перерезать ее пилкой.

Логунов не видел, как после казни появились помощники палача, сбили колодки с ног и рук обезглавленных, сорвали с тел одежду и, зацепив крюками за ребра и животы, поволокли тела к яме.

Логунов искал переводчика. Пока он смотрел на казнь, переводчик исчез, и сразу же у Логунова возникло подозрение: обманул!

Но тут Хвостов указал на поле. Рикша бежал по полю навстречу новой повозке, окруженной солдатами.

Повозка медленно ехала по кривой, грязной улочке. Влек ее мул. Новых пять человек сидело в повозке.

Логунов еще издали узнал Якова Ли.

Хвостов вырвался вперед, поднял руку и закричал:

— Стой!

Повозка остановилась. Должно быть, конвойные знали историю недавнего освобождения арестованного русскими солдатами, потому что сразу шарахнулись в стороны.

— Яков! — крикнул Логунов.

Яков что-то говорил, но от волнения Логунов его не понимал.

Яков Ли вторично в своей жизни ступил на землю из повозки смерти. Он смотрел оторопело и, видимо, не верил спасению.

А кто были остальные четверо? Хунхузы, неплательщики налогов или просто люди, чем-нибудь рассердившие правителя? Логунов только что был там, у решетки, куда бросали отрубленные головы. Он взглянул на Хвостова. Хвостов понял.

Возница обрадовался. Добрый человек, он торопливо сбивал колодки с ног и рук своих пассажиров. Осужденные прыгали на дорогу, озирались. Они не понимали, что с ними. Вдруг один из них понял: это свобода! Крикнул, подпрыгнул и побежал. И сейчас же в разные стороны побежали остальные и через минуту исчезли за серыми глиняными стенами.

Тогда конвоиры подошли к переводчику. Офицер кричал и жестикулировал.

Переводчик сказал.

— Он просит расписку. Без вашей расписки ему отрубят голову.

Логунов написал, что у начальника конвоя (переводчик вписал имя офицера иероглифами) поручик 1-го Восточно-Сибирского полка Логунов принял пятерых арестованных китайцев. С минуту Логунов думал: не поставить ли вместо «поручик Логунов» — «поручик Иванов» и вместо 1-го полка — какой-нибудь 101-й?

Но, помедлив секунду, он подписал: «Первого его императорского величества полка поручик Логунов».

Цзен пробыл в Тьелине больше, чем предполагал. Во-первых, фудутун Ли Юань-хун оказался очень занят, а во-вторых, беседа с ним затянулась и, прерываемая дружескими церемониями, превратилась в десять бесед.

Приятели сидели в импани, в небольшой, богато убранной комнате, играли в маджан, ели сласти, пили чай. Цзен освобождал душу от страшного гнета.

— Я о Китае забочусь, — говорил он.

Ли Юань-хун утвердительно кивал головой, бросал кости, разливал чай и хлопал в ладоши, чтобы принесли свежего чаю.