Чтение онлайн

Вскор печь запылала, вентилируя избу, и воздухъ началъ очищаться. Черезъ четверть часа самоваръ былъ поставленъ на столъ. Хозяинъ, все еще хмурый, заваривалъ чай, выложивъ на столъ грудку колотаго сахара на синей бумаг.

— Посуды у меня всего только шесть чашекъ да стаканъ. Чмъ пить чай поочереди-то, такъ вы купите себ, каждая баба, по посудин,- сказалъ онъ.

— Милый, да изъ какихъ доходовъ покупать-то?.. — замтила одна изъ женщинъ. — Самъ знаешь наши достатки: пятіалтынный въ денъ, да еще больничный рубль и за прописку паспорта теб зажить надо.

— Ну, ужъ тамъ какъ знаете, а посл Фомина воскресенья я свою посуду въ сундукъ уберу. Кто изъ чего хочетъ, тотъ изъ того чай и лакай. У меня рабочимъ хозяйскихъ чашекъ и стакановъ не полагается. Арина! Да что-жъ ты зря топчешься! Сними съ полки каравай хлба, да накромсай его на куски. Это твое дло, стряпушье.

Громыхая по полу сапогами, курносенькая двушка сняла съ полки большой хлбный каравай и, запасшись ножомъ, начала разрзать его на ломти.

— Пусть мужики сначала напьются чаю, а когда посуда освободится, могутъ и бабы съ двками пить, скомандовалъ хозяинъ и разлилъ въ чашки и стаканы жидкій чай.

Самъ онъ пилъ изъ стакана, молча, угрюмо, наливая чай на блюдечко и громко схлебывая его. Женщины въ это время жевали ломти хлба, круто посыпая ихъ солью. Одинъ изъ мужиковъ, дабы какъ-нибудь вывести хозяина изъ мрачнаго настроенія, выпивъ первую чашку чая, сказалъ:

— Ежели солнышко будетъ припекать по вчерашнему, то въ конц будущей недли можно ужъ будетъ въ парникахъ съ сотню огурцовъ снять.

— Да, дожидайся! мрачно отвчалъ хозяинъ.

— Да вдь ужъ большія завязи есть. Ей-ей… Я вчера смотрлъ, такъ подъ рамами около забора — во какіе огурчики.

— Ну, не мели вздору. Пей, да напившись иди кочерыжки вытаскивать.

Наступила пауза. Слышно было только, какъ жевали уста и раздавались всхлебыванія чая. Черезъ минуту началъ другой мужикъ:

— Теперича ежели такая ясная погода стоять будетъ, то завтра, я такъ предполагаю, можно и подъ луковое перо пятокъ грядокъ приготовить. Луковый сянчикъ — онъ утренника не боится.

Хозяинъ промолчалъ.

Вскор мужики кончили чаепитіе и уступили свое мсто женщинамъ. Арина все еще возилась около печи, моя котелъ въ лахани. Хозяинъ стаскивалъ съ широкой полки кульки и выдавалъ ей провизію на хлебово для обда. Отсыпалъ овсяныхъ крупъ, положилъ нсколько горстей сушоныхъ снятковъ на деревянную тарелку, отдлилъ изъ находившагося за перегородкой мшка картофелю въ корзинку, далъ соли, кислой капусты и для каши гречневой крупы. Сдлавъ все это, онъ сталъ торопить женщинъ поскорй пить чай и идти на работу, вытаскивать изъ грядъ кочерыжки. Чай ужъ давно былъ спитъ, а потому женщины тотчасъ опрокинули чашки и стали выходить изъ избы.

На огород начался рабочій день.

Около десятка женщинъ въ душегрйкахъ и три мужика въ шерстяныхъ фуфайкахъ шли по огороду мимо парниковъ, направляясь къ прошлогоднимъ капустнымъ грядамъ, изъ которыхъ торчали кочерыжки отъ срубленныхъ кочней. День начинался ясный, но утренній морозъ еще не ослабвалъ, хотя солнце уже поднялось на горизонт. Отъ парниковъ, прикрытыхъ рогожами и соломенными щитами, виднлся легкій паръ, выходящій въ щели рамъ.

— Только ужъ чтобы сложа руки не сидть, да угодить хозяину, а совсмъ не по времени объ эту пору кочерыжки вытаскивать, говорилъ тщедушный мужиченко Панкратъ, подойдя къ капустнымъ грядамъ. — Помилуйте, за ночь морозомъ землю сковало, кочерыжка сидитъ твердо. Чего надсаживаться-то!

— Конечно, посл полудня, когда пооттаетъ, этимъ заниматься любезное дло, отвчалъ второй мужикъ Спиридонъ съ бородой лопатой:- но вдь посл полудня надо къ парникамъ переходить, у парниковъ только при солнц и работа. Ну-ка, долгогривая команда, принимайся! крикнулъ онъ женщинамъ и первый, наклонившись надъ грядой, сталъ выдирать изъ земли кочерыжки.

Женщины послдовали его примру. Панкратъ пошелъ за рогожными носилками. чтобы стаскивать выдернутыя кочерыжки въ одно мсто къ изб. Третій мужикъ, худой и длинный, рябой и черный, съ еле растущей бородкой, по имени Евилъ, стоялъ и почесывался.

— Зря и выдергивать-то будемъ эти кочерыжки… бормоталъ онъ. — Помилуйте, зачмъ? Когда гряды копать начали-бы, то кочерыжки заступами-бы и выворачивали, а бабы ихъ собирали-бы и таскали куда слдоваетъ.

— Понимаешь ты, чтобы хозяину угодить, возразилъ мужикъ съ бородой лопатой. — Очень ужъ обидно ему, что рабочіе до солнечнаго пригрва должны безъ дла сидть. Ну, да вдь надсажаться особенно не будемъ. Что сдлаемъ, то и ладно. Эй ты! Желтый платокъ! Ты землю-то съ корней оббивай, а не бросай кочерыжку съ землей. Коли ежели такъ, то будетъ не ладно. Какъ тебя звать-то?

— Акулиной, отвчала женщина.

— Ну, такъ вотъ оббивай землю, Акулинушка.

— Да вишь, она примерзши, голубчикъ. И въ самомъ дл не слдъ-бы въ морозъ-то….

— Мало-ли что примерзши. А ты все-таки оббивай. А то что-жъ зря землю-то съ мста на мсто на носилкахъ перетаскивать! Тоже вдь это нудно.

— Хорошо, хорошо, милый. Тебя-то какъ звать? спросила въ свою очередь женщина.

— Спиридономъ.

— Спиридономъ? Ну? Да неужто? А у меня въ деревн мальчикъ Спиридонъ у свекрови остался. Вотъ поди-жъ ты, какъ пришлось. Ладненькій такой мальчикъ, приглядненькій. Вотъ что ни хожу, что ни сижу, а сама все объ немъ думаю. Сегодня ночью даже во сн его видла. Давеча начала хлбъ жевать — сейчасъ первыя мысли объ немъ: что-то мой мальчикъ въ деревн? сытъ-ли онъ, голубчикъ? Всего вдь только четвертый мсяцъ пошелъ ему, а я отъ груди отняла его и на старухины руки отдала. Кабы не бдность наша такая, такъ, кажется, ни въ жизнь-бы… Голосъ Акулины дрогнулъ. Она перестала выдергивать кочерыжки, стояла и слезилась, отирая глаза кончикомъ головнаго платка.

— Тужить нечего, отвчалъ Спиридонъ. — Вдь, поди, у своихъ оставила, а не у чужихъ?

— У своихъ, у своихъ. Свекровь взялась няньчить. Но каково ему, родименькому, на соск-то!

— И на соск въ лучшемъ вид выживаютъ. А то вдь, поди, и рожокъ съ молокомъ…

— Въ томъ-то и дло, Спиридонушко, что корову-то мы еще съ осени продали. Вдь ныншній годъ у насъ не приведи Богъ какая безкормица. Отъ безкормицы и пришли сюда. Молоко… Кабы было у насъ молоко, то я-бы и не горевала такъ особенно, а въ томъ-то и дло, что у насъ молока нтъ. Разв что ужъ свекровь у добрыхъ людей раздобудется молокомъ-то. Авось добрые люди помогутъ. Узжая, я просила старостиху: «не дай, Митревна, погибнуть ребеночку, удляй ему кой когда молочка отъ вашей коровы». Она-то общала, а вотъ мужъ-то ейный, староста-то нашъ, золъ на насъ изъ-за податей.

— Неисправны? поинтересовался Спиридонъ.

— Какъ тутъ быть исправнымъ, Спиридонушко, коли эдакая голодуха!

— Везд нон неисправность. И у насъ вотъ тоже въ Ростовскомъ узд.

— А вы ростовскіе будете?

— А то какъ-же… Прирожденные огородники, настоящіе капустники. Мы отъ хозяина-то нашего всего восемнадцать верстъ.

— Земляки, стало быть?

— Даже одной волости.

— Такъ и у васъ нон трудно?

— Трудно. Я съ Благовщеньева дня по Покровъ за сто десять рублей у него подрядившись. Тридцать пять рублей при отъзд онъ мн на руки далъ, половину я на паспортъ и на дорогу… а половину семь далъ — тмъ и будутъ живы.

— А мы-то съ мужемъ вдь семью безъ копечки оставили. Мужъ въ сторону, а я въ другую. Вотъ теперь старикамъ посылать надо. Какъ ты думаешь, голубчикъ, не дастъ-ли мн хозяинъ хоть трешницу, чтобы въ деревню послать?

Спиридонъ оставилъ выдергивать кочерыжки, выпрямился во весь ростъ, покачалъ головой и сказалъ:

— Не дастъ. Онъ и своимъ-то землякамъ съ попрекомъ да съ ругательствами… Я такъ вотъ даже и въ сватовств ему прихожусь, а еле-еле далъ.

— Бда! — покрутила головой Акулина. — Что только наши старики тамъ въ деревн теперь и длать будутъ! Вдь на смяна и то нтъ.