Чтение онлайн

— Такая цна, Аришенька, такая цна. А цны Богъ строитъ. Да и не мало это. Мсяцъ проживешь у меня — четыре рубля на руки получишь.

— Дома-то у насъ ужъ очень нудно. Отецъ-то съ матерью теперь какъ бьются! У насъ пять ртовъ дома осталось.

— Что длать, умница! Везд теперь нудно, везд теперь бьются. Это ужъ отъ Бога…

Арина, слыша ласковую рчь, опять обернулась къ Ардальону Сергеву и, улыбнувшись, застнчиво проговорила:

— Ты-бы, господинъ хозяинъ, далъ мн три рубля впередъ, чтобы родителямъ въ деревню послать. Дай, пожалуйста, будь милостивцемъ.

— Это ничего-то не видя, да три рубля давать! Нтъ, милая, не т нон времена. Я ужъ и такъ добръ, что больничныя за васъ впередъ плачу, да паспорты прописываю.

— Дай господинъ хозяинъ. Я теб въ ножки поклонюсь. Пожалй насъ.

— Нельзя. Хоть ты и гладкая, — а я гладкихъ до смерти обожаю, — а нельзя, умница. Погодить надо. Ты погоди. Вотъ мсяцъ прослужишь и старанье твое я увижу, тогда дамъ.

— Экой ты какой, господинъ хозяинъ!

— Я добрый. Я охъ какой добрый, а денегъ сразу давать нельзя, отвчалъ ласково Ардальонъ Сергевъ, ухмыляясь, подошелъ къ Арин, схватилъ ее въ охапку за плечи, покачалъ изъ стороны въ сторону и прибавилъ:- Нельзя, ангелка, подождать надо.

Арина вырвалась изъ его объятій, ударила его по рук и, сдлавъ строгое лицо, стала къ печк, сказавъ:

— А зачмъ-же рукамъ волю-то даешь? Это ты оставь. Этого я не люблю. Я не затмъ въ Питеръ пришла. Да… Брось.

Ардальонъ Сергевъ взглянулъ на нее и скосилъ глаза.

— А тебя убыло, что-ли? «Не люблю»… А ты будь съ хозяиномъ поласкове, хозяинъ можетъ пригодиться. Сама денегъ впередъ проситъ, а тутъ не смй и шутками съ ней пошутить. Ахъ, дура, дура-двка! Вотъ ужъ неразумная-то!

Онъ махнулъ рукой, снялъ съ гвоздя картузъ и вышелъ на огородъ.

Въ полдень Ардальонъ Сергевъ скликалъ рабочихъ къ обду. Мужики и бабы побросали работу около парниковъ, прикрыли ихъ стеклами, оттнили отъ солнца рогожами на кольяхъ и пришли въ избу. На двухъ некрашенныхъ столахъ, ничмъ непокрытыхъ, лежали уже накромсанные Ариной толстые ломти хлба и по грудк деревянныхъ ложекъ. Адальонъ Сергевъ былъ тутъ-же. Какъ хозяинъ, онъ первый перекрестился на икону, висвшую въ углу, и слъ за столъ. Вслдъ за нимъ, помолившись на образъ, помстились за двумя столами и рабочіе. Мужики и женщины живо разобрали ложки. Арина подала на каждый столъ по деревянной чашк щей. Зажевали уста, началось схлебываніе съ ложекъ. ли до того усердно, что на лицахъ показался потъ. Въ особенности усердствовали женщины, пришедшія вчера изъ деревни.

— Четыре дня, сударушки вы мои, мы горячаго-то не видали, проговорила Акулина, облизывая ложку. — Съ самой деревни не видали. Да и въ деревн-то послднее время до того дошли, что не каждый день горячее. Вдь крупы-то надо купить, картошки надо купить. Пожуемъ хлба, тмъ и сыты.

— Такъ проси у стряпухи, чтобы еще теб въ чашку плеснула. У насъ на этотъ счетъ хорошо, у насъ и хлба, и хлебова вволю. Хозяинъ не запрещаетъ. Хлебай сколько хочешь, отвчала баба, уже раньше Акулины опредлившаяся на огородъ и успвшая нсколько отъсться на хозяйскихъ харчахъ. — Проси, прибавила она.

— Да одной-то мн, милая, чтой-то какъ будто совстно, отвчала Акулина.

— Зачмъ одной? И я еще похлебаю, отозвался работникъ Спиридонъ. — Умница! какъ тебя кликать-то? Плесни-ка намъ еще въ чашечку щецъ, обратился онъ къ Арин.

Арина вопросительно взглянула на хозяина. Тотъ кивнулъ и сказалъ:

— Плескай, плескай. У насъ на это запрету нтъ. Только-бы въ работ старались.

И опять захлебали уста изъ вновь налитой чашки.

— Картошки-то нешто у васъ своей не осталось въ деревн съ осени, что давеча говорила, что покупать надо? спросила Акулдну баба, раньше ея опредлившаяся на огородъ.

— Какая, мать моя, картошка! Картошка у насъ какая была, такъ посл Покрова еще продали.

— Стало быть и капустки квашенной не осталось?

— У насъ капусту по деревнямъ вовсе и не садятъ.

— Ну?! Съ чего-жъ это такъ? У насъ, въ нашемъ новоладожскомъ узд, вс садятъ.

— А у насъ не заведено. Да и откуда взять разсады? Вдь на разсаду нуженъ парникъ. Только лавочникъ да кабатчикъ и садятъ. Т разсаду изъ города привозятъ, а намъ гд-же!

За щами явилась гречневая каша. Хозяинъ сходилъ за перегородку, вынесъ оттуда четвертную постнаго масла и экономно налилъ его въ дв чашки съ кашей.

Снова зажевали уста — и минутъ черезъ десять чашки опорожнились. Хозяинъ громко икнулъ, всталъ изъ-за стола и началъ креститься на образъ. Его примру послдовали и рабочіе.

— За хлбъ за соль, хозяинъ, проговорилъ работникъ Панкратъ, отирая губы и бороду рукавомъ рубахи.

— За хлбъ за соль, Ардальонъ Сергичъ. Спасибо, — повторили остальные рабочіе.

Хозяинъ еще разъ икнулъ и, закуривъ трубку, удалился къ себ за перегородку, откуда послышался скрипъ досокъ его койки, показывающій, что онъ заваливается для послобденнаго сна. Закурили трубки и три работника. Изба наполнилась махорочнымъ дымомъ. Бабы начали чихать.

— Хоть-бы вы, мужики, на двор курили, что-ли, а то отъ дыма не продохнешь, говорили он.

— Дай потеплетъ, будемъ на двор подъ навсомъ отдыхать, на двор тогда и курить будемъ, отвчали мужики, занимая мста на лавкахъ для послобденнаго отдыха.

Женщины, вытащивъ изъ подъ лавокъ свои котомки вмсто подушекъ, также валились на полъ, чтобы соснуть часокъ, полтора. Отъ 12 до 2 часовъ, по заведенному порядку, на огород не работали. Икота раздавалась то въ томъ, то въ другомъ углу. Мужики и женщины такъ и перекликались другъ съ другомъ.

— А ты, Арина Пелагевна, теперь пошь, да посуду-то вымой и прибери — вотъ какъ у насъ стряпухи длаютъ, послышался изъ-за перегородки голосъ Ардальона Сергева.

Кой-гд раздавалось уже всхрапываніе, когда Арина принялась хлебать щи и кашу. По заведенному порядку, стряпуха ла отдльно, послдняя. Повши въ охотку, она принялась мыть и убирать посуду, гремя котломъ и чашками, но это не мшало уснувшимъ уже рабочимъ спать крпчайшимъ сномъ. Храпнье и присвистываніе носомъ сливалось изо всхъ угловъ воедино. Убравшись съ посудой, Арина присла на лавку въ головахъ одного изъ мужиковъ и, прислонившись къ стн, и сама начала дремать. Она вскор заснула. Видлась ей родимая деревня, въ конецъ покосившаяся ихъ старая изба съ закопченными стнами, хрюканье двухъ тощихъ поросятъ подъ лавкой, которыхъ передъ самымъ ея отъздомъ продали кабатчику за полтинникъ, чтобъ эти деньги дать ей, Арин, на харчи въ дорог. Представлялась ей плачущая ея мать, прощающаяся съ ней и благословляющая ее въ путь. Слышались ей слова матери: «смотри, Арина, соблюдай себя въ Питер, береги себя». А отецъ стоялъ мрачный поодаль и прибавилъ: «А коли ежели мы что про тебя отъ земляковъ узнаемъ непутевое, то ты такъ и знай, что я шкуру съ тебя спущу, когда ты домой по осени вернешься». Видлось ей, какъ ее вмст съ товарками по путешествію всей семьей проводили до околицы, какъ отецъ и мать опять прощались съ ней, какъ она, Арина, и сама плакала, какъ она шла и оборачивалась къ околиц, какъ тамъ стояла ея мать съ груднымъ ребенкомъ въ пазух армяка и долго долго крестила ее въ слдъ.

— Вставать, вставать, любезные! Полно вамъ дрыхнуть! Два часа уже… За работу пора! раздавался хозяйскій голосъ изъ-за перегородки — и Арина проснулась.

Мужики и бабы медленно поднимались съ пола и скамеекъ и почесывались. Вскочила и Арина съ лавки и стала протирать глаза. Хозяинъ вышелъ изъ-за перегородки и заходилъ по изб, стуча новыми сапогами и набивая себ трубку. Акулина распахнула дверь на дворъ — и въ избу ворвалась струя свжаго, весенняго солнечнаго воздуха. Акулина первая поплелась на работу, за ней стали выходить и другія женщины, и мужики. Ардальонъ Сергевъ говорилъ: