Чтение онлайн

Это должно было звучать как «Видеть вас одно удовольствие, не видеть — другое!», но получилось довольно криво. Я не особенное большой специалист в авалонском диалекте эльфийского, больше на ламбе умею, который наши русские галадрим и лаэгрим используют.

— Давайте будем говорить по-русски, Михаэль, — пропела нимфа. — Меня зовут Инвитари Лауранна, магический атташе консульства Королевства Авалон в Ингрии. Я здесь для того, чтобы позвать тебя домой, юный маг. Светлые Лорды предлагают тебе место подле себя, готовы наделить тебя землей, подобающим титулом, положением в обществе, возвысить над другими людьми.

Она говорила уверенно, так, будто никаких сомнений в моем решении не существовало в природе. Меня только что типа облагодетельствовали с ног до головы, я должен припасть к ее стопам и плакать от счастья. Авало-о-о-о-он, какое счастье! Какая радость! Да? Нет!

— Так, ять! — сказал я и сунул руки в карманы.

Я смотрел на нее и никак не мог понять — на что они вообще рассчитывали? Нет, то есть, в общем и целом — оно было понятно. Фактически — я маг-сирота, очень перспективный и безмерно одинокий. Мне восемнадцать лет, не женат, родня себя никак не светит, ни к какому клану не принадлежу, нигде на службе пока не состою. И от вида сией распрекрасной особы (реально — сексуальная фантазия какого угодно мужчины на максималках), я должен был просто в осадок выпасть. А от предложения стать авалонским эсквайром и вовсе — улететь на небеса от счастья. Прекрасная женщина, земельный надел, Авалон — тройной удар!

Но оно как-то обидно стало: меня и вправду за такого дурачка держат?

— Что вы сказали? — не знаю, сколько лет было этой королеве фей, но глазами она захлопала вполне натурально и даже на «вы» перешла.

— Я сказал — «так, ять», — повторил я. — Кстати, вам в платье и босоножках не холодно, зимой-то?

— Нет, благость Авалона хранит меня… Что значит, «так льяць?» — из ее уст это звучало не комично даже — противоестественно.

— Крайняя степень недоумения, — пояснил я.

— Но не отрицание? — она подняла бровь.

— Отрицание звучит по-другому. Обычно в русском языке в случае отрицания крайней формы обозначают направление, и я уже подумываю…

— СЛОВО И ДЕЛО ГОСУДАРЕВО!!! — раздался дикий рев со всех сторон, окна лопнули, дверь взорвалась и магазинчик оказался до отказа полон лихими демонами в черной броне, с белыми эмблемами собачьих голов и метелок.

— У меня дипломатическая неприкосновенность! — панически зазвенел голос эльфийки.

— Твою ма-а-ать! Тогда свали нахер отсюда, вместе со своей неприкосновенностью! — раздался свирепый рык из-под шлема.

— Вот, — пояснил я, даже не пытаясь вырваться из цепких лап опричников. — Это и есть крайняя степень отрицания.

* * *

Глава 5

Начало пути

Опричники отвезли меня обратно, к самому кафе «Альфа», и теперь мы сидели внутри и обсуждали происшествие. Посетителей как сквозняком сдуло: десяток парней в опричной броне одним своим видом у кого угодно аппетит отобьют! Однако персоналу заведения было грех жаловаться: бронированные громилы заказали себе покушать и теперь рубали тушеную капусту с сосисками, рис с котлетами и рассольник, по две порции, с явно видимым энтузиазмом. Я пил кофе «три в одном» и слушал, что говорят штабс-капитан и поручик.

— Нет, определенно — ее нужно объявлять персоной нон-грата! — кипел Барбашин. — Совсем островитяне офонарели, вербуют нашу молодежь прямо у ворот учебного заведения! Это подумать только, а? Дипломатическая неприкосновенность, проклятье!

— Как будто впервые, — пожал плечами Голицын. — Норма-а-а-ально. Видели — у Михи в руках уже свинорез был. Он бы ее выпотрошил, если б она давить попробовала.

— Не стал бы я никого потрошить! — возмутился я. — Что за идея? Нет, если б она там колдовать принялась или еще что-то — то секанул бы по руке или по ноге, для острастки. Но прям потрошить… Фу! Девчонка же!

— Фу? Она — природная ведьма, страшное чудовище похуже Аспида! — заявил поручик. — Хотя, конечно, красивая, зар-р-р-раза. Понятно, почему к парню ее послали, а не этого их Гилдора… Но ты, Миха, у нас кремень, да? У тебя же девчонка была, черненькая такая, тонкая-звонкая…

— Чего это — была? Есть! — с немалой долей гордости откликнулся я. — А эти эльдарки, они как… Ну… Как из рекламы майонеза. Такие приторные, аж противно. Хотя если говорить с точки зрения эстетического объекта — то да, очень красиво. Но тошно.

— Тошно ему… Увели бы — и пиши пропало! — Барбашина передернуло, в его глазах на секунду появилось выражение вселенской тоски. — И всё, конец нам всем.

На секунду в глазах этих героических мужчин и великолепных воинов сквозанула такая черная тоска, такая безысходность, что мне стало предельно ясно: они знают!

— КТО Я ТАКОЙ?! — неожиданно даже для самого себя рявкнул я, хлопнув обеими ладонями по столу.

И вдруг все опричники вскочили — по стойке смирно, и жахнули бронированными кулаками в левую сторону груди. А Барбашин, моргнув несколько раз ошарашенно, не отнимая кулака от грудной бронепластины, проговорил странным голосом:

— Михаил Федорович, Христом-Богом прошу, скажите, что вы ничего не спрашивали, и нам послышалось? Ради всего святого!

Мне стало его жалко. И его, и Голицына, и Оболенского, и Вакутагина, и Соколова, и остальных. Блин, мужики — на службе, а я тут со своими личными моментами и проблемами отцов и детей. Им и так сложно: похоже, дежурят черт знает сколько часов в сутки именно из-за моей персоны! Подобраны-то один к одному, каждого из них я знаю, каждому — доверяю! Эх, Барбашин, а говорил, мол — закончилось кураторство…

— Ладно, ничего я не спрашивал, — кивнул я через силу. — Это была слуховая галлюцинация. Все равно, как я понимаю, очень скоро многое прояснится.

— Ху-у-у-у… — раздался слитный вздох, и опричники уселись на свои места и снова заработали вилками и ложками.

— Вообще-то эльдарка — не первая, — сказал я, хмуро глядя в стакан с отвратительным кофе. — Меня уже звали в кланы.

— И кто же? — поинтересовался Голицын. — Радзивиллы?

— Почему — Радзивиллы? — удивился я.

— Так у них там это… Демографическая яма, — ухмыльнулся он. — Семь лет как.

— Я бы сказал даже — проплешина, — кивнул Барбашин. — Выжженная земля. Им теперь не до чистоты крови и дара, готовы в клан любых великих волшебников принимать хоть с улицы, только на условиях принятия кровной клятвы и смены фамилии… Не смотри на меня так, это твой знакомый полесский интеллигент постарался.

— Пепеляев, что ли? Он же вроде адекватный! — засомневался я. — Или как?

— Ага, если дело детей не касается, — пояснил Голицын. — У него тогда сразу все клеммы срывает… И у дракона — тоже. Кто звал-то?