Чтение онлайн

Прикупив пару метательных кинжальчиков, которые она тут же рассовала по карманам платья, и большой боевой нож с ножнами, пристёгиваемыми к поясу, Эктори отправилась в особняк госпожи бывшего директора.

Приём ей оказали на удивление даже слишком доброжелательный: слуги обходились словно бы с хозяйкой, предложили накрыть на стол с дороги, показать, где библиотека, а когда Эктори, уже раздражённая этой пустой тратой драгоценного времени, рявкнула на них, провели в одну из хозяйских комнат, принялись упрашивать вымыться и переодеться.

Смыть с себя пыль и грязь Эктори согласилась, а вот расставаться со своими коричневыми шароварами и зелёной рубашкой, тем более если вместо них предлагали розовое платьице со множеством рюш, категорично отказалась.

Служанка, готовая подать Эктори всё, что бы та ни попросила, отвела её в комнату, где окна были плотно занавешены бордовыми шторами, почти в центре стояла большая кровать, возле валялся стул. Сабирия, выряженная в меха, стояла на коленях, рыдала навзрыд о несправедливости Судьбы, держа неестественно худую руку женщины, в которой Эктори с трудом узнала госпожу бывшего директора.

Упырица тут же подскочила к вошедшей арии, повисла у неё на плече, принялась рассказывать что-то о жестокости миров.

Неожиданно глаз Эктори наткнулся на сидевшего в углу мужчину в белом. Тот встал, приветственно поклонился, заговорил:

— Я официальный представитель последней воли госпожи Лалэмия.

Эктори нахмурилась, отчаянно пытаясь понять, кому принадлежало названое имя. С некоторым запозданием до неё дошло, что так, вероятно, звали мать Эмони.

Мужчина, дав ей несколько мгновений на осознание услышанного, продолжил:

— По составленному ею завещанию я обязан зачитать вам при ней письмо и предоставить на подпись список отходящего в ваше владение имущества. Приступим же:

«Дорогие девочки, я понимаю, что всё, ныне происходящее, есть кара за содеянное нами. Мы виноваты перед вами и просим милости.

Я готова взять всю вину моей нерадивой дочери на себя. Не нужно мести ей, она уже получила немалое наказание, хоть и не сопоставимое с поступком.

Пусть земли не компенсируют того, что было отнято у тебя, дорогая Ар, но всё же прошу принять их, простить нас, насколько это возможно, и исполнить мою последнюю просьбу. Избавь меня от страданий и дай возможность отправиться не в Ничто, а найти дорогу в миры мёртвых. Ведь смерть, что приведут ко мне до отведённого по расчётам срока, — похоже, единственный способ доказать Судьбе, что я всё ещё нужна ей.

Только прошу, сделай это, дорогая моя, как можно быстрее и безболезненно.

С любовью, та, что пыталась заменить вам почивших матерей».

Эктори замерла, силясь понять, была ли мать Эмони гадом и подходила ли она под критерии тех, кого можно было бы лишить жизни.

С одной стороны, госпожа Лалэмия сама говорила о каком-то проступке. Но в чём была её вина? Да и тем более раскаяние ведь — первый шаг на пути к искуплению. Да и сделала ли она что-нибудь самой Эктори? А Ар?

Эктори опасливо склонилась над исчерпывающей отведённый ей срок, заглянула ей в глаза и всё же решила, что проводить её в иные миры будет лучшим решением.

Эктори выбралась на крышу. Чувствовала она себя самым что ни на есть поганым образом. Ей казалось, что даже закат напоминал ей об отнятой не у гада жизни.

А закат здесь, на равнине, где взгляд устремляется за край, в бездонную небесную пропасть, не наткнувшись ни на что по пути, и небо окрасилось в месте, где «умирала» звезда в ужасающий малиновый цвет, такой же, какой была кровь на отнятом Лалэмиеи от губ после кашля платке, такой же была выпивка, когда с ней смешался яд.

Могла ли Эктори подумать, собирая чудные грибочки, что, применив их, будет на грани сожаления о содеянном? Нет, тогда вся затея казалась ей забавной и не более. Она считала Эмони гадом и достойной принять столь подлую смерть.

В дальние странствия госпожа Лалэмия отправилась, как и хотела того, быстро и, скорее всего, безболезненно. Во всяком случае так обещала Сайма, ныне свернувшаяся возле хозяйки.

А зарево заката всё тускнело, меняло краски. К малиновому теперь добавились новые цвета: он быстро перескакивал в алый, тот бежал к оранжевому, потом шёл в жёлтый, зелёный растягивался на половину небесного свода, сливаясь с бирюзой, над головой всё ещё властвовал синий, а там, со стороны, где обычно являлось дневное светило, словно опасаясь чего-то, неспешно выбирался по-ночному фиолетовый.

Сабирия, в мгновения последнего вздоха умиравшей скинувшая сочувствующую маску, помахавшая уходящей на прощание ручкой, теперь бесслышно подкралась к засмотревшейся на угасание дня арии, села рядом, заговорила негромко:

— Ты не переживай так. Тут главное, чтобы кто-то проводил тебя, и уже не так страшно. Вот тебя, например, приду проводить я, уж это моя арийская половина обещает!

Эктори непроизвольно вздрогнула, а в голове её промелькнула мысль: «Нужно бы найти повод избавиться от упырицы, чтобы потом от самой себя не так противно было. Всё же эту тварь заставила спасти Судьба».

В очередной раз хитрая Судьба всё переиначила, послав построенные планы ко всем богам.

Вместе с тремя пятых от всех владений матери Эмони арии досталось письмо, в котором Лалэмия, как представитель пострадавшей стороны, снимала с Эктори все обвинения и, как всё ещё исполняющий обязанности директора, позволяла, вернее, даже приказывала незамедлительно продолжить обучение.

Эктори отчего-то бегала, переживала, а вот теперь всё враз решилось само, да и так, как бы она ни за что не придумала.

В компании Сабирии Эктори заявилась к господину директору, положила перед ним письмо от матери Эмони. Тот с явным недовольством подписал разрешение на обратный допуск её к занятиям, и ученическая жизнь вновь потекла своим чередом.

Через акь была готова новая форма второго курса — с этим ей помогла Тиллери, на удивление ничего взамен не потребовав. Правда, за костюм Эктори пришлось платить из своего кармана, из-за этого у арии не осталось ни единой монетки, но как решить эту неприятность, она уже знала.

Тиллери вошла в кабинет, демонстрируя довольную улыбку, чем сильно насторожила всех своих одногруппников, ведь такое выражение её лица могло означать только одно: скоро кому-то придётся отдать ей свои денежки, а если она ещё к этому приходила сильно раньше преподавателя, то это значило, что платить придётся если не всем, то очень многим.

До начала занятия оставалось ещё предостаточно времени, а Тиллери с довольным выражением, как всегда, села рядом с Хафэром.