Чтение онлайн

Об этом опыте сообщили множество жертв концентрационных лагерей. Они попали в лагерь с одним оставшимся без ответа вопросом, горящим в их сознании: "Почему все это произошло со мной?" Их потребность в умении ориентироваться, в ощущении стремления и значения, была не удовлетворена и следовательно они не могли поддерживать свои индивидуальности. Они позволили себе войти в то, что психопатология называет синдромом деперсонализации, общим чувством потери полного контроля над собой и собственным существованием. То, что создание павловских условий может сделать для подавления искусственного беспорядка, может также послужить и для отвратительного опыта. "Для чего?" спрашивают они себя. "Что означают все эти страдания?" И постепенно они опустились в тупое парализованное состояние полузабвения, которое мы называем депрессией: возникшей потребности в самоубийстве.

Нацисты были хитры и недобросовестны в применении этой потребности в разрушении в своих интересах. Оскорбление жизнью в концентрационном лагере, частое предположение, что Союзники также успешно разбиты - они тайно замышляли убедить обитателей, что этому бессмысленному страданию не будет конца, никакого победного завершения войны, никакого будущего у их жизней. Желание сломаться, сдаться, становится почти непреодолимым, когда человек чувствует, что это страшное униженное существование - будет постоянно, что у него более нет личной цели, кроме приспособления к этой бесконечной отупляющей и унизительной жизни.

В один момент вера и надежда исчезают, человек ломается. Есть трагические истории жертв концентрационных лагерей, которые нацелили все своих ожидания в мысли, что освобождение произойдет на Рождество 1944 года, это нацелило все их существование на эту дату. Когда настало время и они продолжали находиться в заключении, многие из них просто сломались и умерли.

Эта тенденция в разрушении служит также как защитное устройство в случае опасности. Жертва считает, "Если мой преследователь не заметит меня, то он оставит меня в покое." И все же это самое чувство анонимности, этот смысл потери индивидуальности, чтобы быть бесполезным, незамеченным и нежелательным, также приводит к депрессии и апатии. Потребность человека быть человеком никогда нельзя полностью убить.

Потребность в товарищеских отношениях

Недостаточно внимания уделили психологии одиночества, особенно в значении принудительной изоляции заключенных. Когда удалены сенсорные стимулы повседневной жизни, вся индивидуальность человека может измениться. Социальное общение, наш непрерывный контакт с нашими коллегами, нашей работой, газетами, голосами, движением, нашими любимыми и даже теми, которых мы не любим - все это ежедневная подпитка для наших чувств и разумов. Мы выбираем то, что мы считаем интересным, отклоняем то, чем мы не хотим проникаться.

Каждый день каждый гражданин живет во многих маленьких мирах обмена удовлетворением, небольшой ненависти, приятных событий, раздражений, восхищений. И он нуждается в этих стимулах, чтобы держать себя начеку. Час за часом действительность, в кооперации с нашей памятью, объединяет миллионы фактов наших жизней, повторяя их много раз.

Как только человек становится одиноким, отделенным от мира и новостей о происходящем, его умственная деятельность заменяется совсем другими процессами. Давно забытые неприятности, поднимаются на поверхность, долго подавляемые воспоминания бьют по его разуму изнутри. Его фантазийная жизнь начинает развиваться и принимать гигантские размеры. Он не может оценить или сравнить свои фантазии с событиями своих обычных дней жизни и они смогут очень быстро овладеть ими.

Я помню очень ясно свои собственные фантазии в течение того времени, когда я находился в нацистской тюрьме. Для меня было почти невозможно управлять своими депрессивными мыслями о безнадежности. Мне приходилось не один раз говорить себе: "Думай, думай. Сохраняй свое чувство тревоги; не сдавайся." Я пытался использовать все психиатрические знания, чтобы сконцентрировать свои мысли в состоянии мягкой мобилизации и многие дни я чувствовал, что проигрываю сражение.

Некоторые эксперименты показали, что люди, лишенные, в течение даже очень короткого промежутка времени, ВСЕХ сенсорных стимулов (ни прикосновений, ни звуков, ни запахов, ни зрения) быстро, попадают в своего рода характеризующееся галлюцинациями гипнотическое состояние. Изоляция от множества впечатлений, которые обычно бомбардируют нас из внешнего мира, создает странные и пугающие признаки. Джон Хирон, выполнявший эксперименты с группой студентов университета Макгилла, размещал каждого студента в одиночную светонепроницаемую и звуконепроницаемую комнату, вентилируемую фильтрованным воздухом, помещал его руки в тяжелые кожаные рукавицы и ноги в тяжелые ботинки, "постепенно их мозги умирают или выходят из под контроля." Даже через двадцать четыре часа такой чрезвычайной изоляции чувств, побуждаются все фантомы ужасов детства и различные появляются различные патологические признаки. Наш инстинкт любопытства требует непрерывного кормления; если этого не происходит, пробуждаются внутренние псы ада.

Заключенного содержат в изоляции, хотя его изоляция ни в коем случае не такая же чрезвычайная как в лабораторном опыте, он также подвергается серьезному психическому изменению. Его охранники и следователи все чаще становятся единственным источником контакта с действительностью, с теми стимулами, в которых он нуждается даже в больше чем в хлебе. Неудивительно, что постепенно он развивает специфические покорные отношения с ним. Он затронут не только изоляцией от социальных контактов, но также и сексуальным голодом.

Скрытые потребности в зависимости, которые лежат глубоко у всех людей, делают их готовым принять своего охранника как человека, заменяющего отца. Следователь может быть жестоким и злым, но сам факт, что он признает, существование своей жертвы дает заключенному чувство, что он испытывает некоторую небольшую привязанность. Какой же конфликт в этом случае может разыграться между традиционными привязанностями человека и новыми! Есть всего несколько человек, которые настолько абсолютно самостоятельны, что могут сопротивляться потребности уступить, найти товарищеские отношения с людьми, преодолеть невыносимое одиночество.

Во время мировых войн заключенные в первую очередь страдали от специфической, жгучей ностальгии, называемой болезнью колючей проволоки. Воспоминания о матери, о доме и семье, заставляли солдат снова идентифицировать себя с младенчеством, но когда они более привыкли к жизни в лагере для военнопленных, мысли о доме и семье также создали положительную влияние и помогли сделать жизнь в лагере для военнопленных менее мучительной.

Даже заключенный, который не содержится в изоляции, может чувствовать себя одиноким в неорганизованной массе заключенных. Его приятели заключенные могут стать врагами также легко, как и стать его друзьями. Его ненависть ко охранникам может быть перемещена и обращена против таких же заключенных в тюрьме. Вместо того, чтобы подозревать врага, жертва может стать подозрительной к свои собратьям по страданиям.

В нацистских концентрационных лагерях и корейских лагерях для военнопленных, часто развивалась своего рода массовая паранойя. Одиночество было усилено, тем, что заключенные отключают себя друг от друга до подозрения и ненависти. Это недоверие поощрялось охранниками. Они постоянно намекали своим жертвам, что никто о них не заботился и никто не обеспокоен тем, что с ними произошло. "Вы один. Ваши друзья снаружи не знают, живы ли Вы или мертвы. Ваших приятелей заключенных ничего не заботит." Таким образом, убивалось все ожидание будущего и образующаяся неуверенность и безнадежность стали невыносимыми. Тогда охранники сеяли подозрение и распространяли ужасные слухи: "Вы здесь, потому что те люди, которых Вы называете своими друзьями, предали Вас." "Ваши приятели донесли на Вас." "Ваши друзья снаружи покинули Вас." Играя на старых привязанностях человека, заставляя его чувствовать пустоту и одиночество, вынуждали его подчиняться и ломаться.

Периоды, во время которых я сам дрогнул и думал о соединении с противоположной стороной, всегда случались после периодов чрезвычайного одиночества и глубокой тоски по товарищеским отношениям. В такие моменты тюремщик или враг могут заменить друга.

Шантаж посредством чувства вины

Глубоко во всех нас спрятаны чувства вины, неосознанной вины, которая может подняться на поверхность от чрезвычайного напряжения. Стратегия пробуждающейся вины - самый древний инструмент матери для того, чтобы получить господство над детскими душами. Ее предупреждающий и обвиняющий жест пальцем руки дает волшебную власть над ними и помогает создать глубоко засевшие чувства вины, которые могут оставаться на всем протяжении их взрослых жизней. Когда мы еще дети, мы зависим от наших родителей и негодуем на них по только этой причине. Мы можем питать скрытые разрушительные желания против самых близких к нам и испытывать чувство вины от этих желаний. Спрятанное глубоко в подсознании человека знание, что у него были враждебные фантазии, и что в его враждебных фантазиях он чувствовал себя способны к совершению многих преступлений.