Чтение онлайн

Мы поболтали еще немного, о несерьезном и важном, а когда я вышла, тревога моя растворилась без следа, уступив место тихому, светлому предвкушению. Я шла домой, и в душе уже пела будущая вечность.

***

После того Большого Кошачьего Совета в оранжерее, казалось, каждый закоулок замка обрел своего стража. Коты, кошки и котята спали на подоконниках, грелись у каминов, важно расхаживали по коридорам, словно проверяя готовность декораций.

Служанки, проходя мимо, не могли удержаться, чтобы не почесать за ушком важного рыжего исполина. Повар Лидия, замешивая что-то, отщипывала кусочки магического безе и подбрасывала трехцветной кошечке. Даже суровый командир стражей Валентин, заставая полосатого сорванца на своем плаще, не гнал его, а лишь вздыхал и осторожно снимал, и кот тут же терся о его сапоги, громко мурлыча.

И вся эта всеобщая любовь к кошачьему племени не ускользнула от внимания Его Высочества Энтони, черного фамильяра и первого кота замка.

Я нашла его в библиотеке, в самом его любимом кресле у камина, которое вдруг оказалось занято пушистым серым «облаком» с изумрудными глазами. Энтони сидел на полу в двух шагах, скрутившись в тугой, обиженный клубок. Его хвост нервно подрагивал, а изумрудные глаза, сузившиеся до щелочек, с немым укором следили за тем, как библиотекарь почесывает за ушком захватчика кресла.

— Энтони? — осторожно позвала я, присаживаясь рядом с ним на корточки.

Он бросил на меня короткий, полный трагизма взгляд и демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в лапы. Его спина выражала такое недоступное, гордое страдание, что у меня екнуло сердце.

— Что случилось, главный организатор?

Он ответил не сразу. Сначала издал долгое, глубокое ворчание, которое начиналось где-то в глубине его бархатной груди. Потом, не меняя позы, произнес:

— Мррр-мяу. Мяу-мяу-мрррр. Мяу!

Перевод был ясен без слов: «Мои сородичи забирают у меня все внимание. Как же так!»

— Они же гости, — попробовала я урезонить его, протягивая руку, чтобы погладить.

Он уклонился от прикосновения с королевским достоинством, дав понять, что подачки, выпрошенные из жалости, ему не нужны.

— Мяу-мрряяяя… — он бросил взгляд на серого кота в своем кресле. Тот сладко потянулся, вцепившись коготками в бархат, и замурлыкал так громко, что было слышно даже мне. — Мяу! («Слышишь? Даже на моем кресле он мурлычет неправильно! Нагло и безвкусно!»)

В этот момент мимо пробежал один из полосатых котят, за ним с смешком — юная служанка с бантом из лунного мха. Котенок споткнулся, кувыркнулся и замер в смешной позе. Служанка рассмеялась, подхватила его и принялась осыпать поцелуями в пушистый животик.

Энтони закрыл глаза, как будто не в силах выносить это зрелище. Его уши прижались к голове.

— …Мяу… («Его… ему даже чешут пузико. Мне редко чешут пузико. Только подбородок. И то — по делу.»)

Я не выдержала и тихо рассмеялась. Затем осторожно, но настойчиво протянула руку и почесала его именно там, где он любил — у самого основания черепа, где шерсть была особенно густой и черной, как космос.

Сначала он напрягся. Потом его спина дрогнула. И наконец, из глубины вырвалось предательское, пусть и сдавленное, «брррр-мррр». Он все еще делал вид, что терпит эту ласку лишь из вежливости, но его хвост медленно распушился и кончиком коснулся моей руки.

— Ты знаешь, — сказала я тихо, — без тебя не было бы ни одного гостя с усами. Ты — самый главный кот. Дирижер этой пушистой симфонии. А кресло все равно твое. Они все уйдут, а ты останешься, как и всегда.

Он приоткрыл один глаз, в котором заплясал искорка сомнения и… заинтересованности.

— Мрр? («Дирижер?»)

— Абсолютно, — кивнула я. — А кто собрал совет? Кто распределил посты? Без твоего разрешения они бы даже на кухню не попали. Ты — хозяин положения. Просто великодушно позволяешь им насладиться моментом славы.

Энтони задумался. Затем медленно, с достоинством, встал, выгнул спину в гордой дуге и ткнулся влажным носом мне в ладонь, в знак высшего доверия и прощения. Он бросил последний, снисходительный взгляд на узурпатора в кресле, фыркнул и направился прочь, к двери, виляя хвостом как жезлом.

Он шел с таким видом, словно нес на своих бархатных плечах все бремя организации свадьбы, и только его невероятная сила духа позволяла замку не погрузиться в пушистый хаос. А я пообещала себе украдкой принести ему позже самый жирный кусочек Лунного торта, который должен был остаться незамеченным для других, менее значимых котов.

Долгожданная ночь свадьбы наступила.

Я стояла в преддверии зала, за массивной резной дверью из черного дуба, за которой слышался приглушенный гул голосов, шелест платьев и мерцающая трель музыкальных инструментов. Мое платье лежало невесомо, а две луны на груди пульсировали едва уловимым теплом — или это билось мое собственное сердце, готовое вырваться из каменной клетки?

Внезапно за дверью воцарилась тишина. Я затаила дыхание. И тут раздался негромкий голос моего принца, пронизывающий, наполняющий собой каждый камень, каждую пылинку в воздухе:

— Приветствуйте ту, что принесла с собой иное небо.

Двери распахнулись, и я увидела зал, сияющий живым серебром плюща, трепетный свет светлячков и парящие чаши лунных кувшинок. Прямо напротив, в огромных витражных окнах, вместо привычной бархатной тьмы с россыпью звезд, висели две полные луны.

Одна — более крупная, величественная и бледная, льющая холодный, ясный свет, в котором каждый вампирский профиль вырисовывался с божественной четкостью. Она была олицетворением его мира, его вечности, его силы.

А рядом с ней, чуть ниже и будто прильнув к ее сиянию, висела вторая. Меньшая, нежная, с теплым розоватым отсветом, будто в ее сердцевине все еще тлел уголек давно ушедшего солнца. Это был именно тот свет, который я принесла с собой, который жил во мне.

Гости замерли, и даже самые древние и невозмутимые из них подняли головы к окнам.

И под сенью этих двух лун, в двойном свете, струившемся сквозь витражи и окрашивавшем все в волшебные тона — серебро и розовое золото, — я сделала свой первый шаг навстречу ему.

Он стоял в конце длинной, устланной темными лепестками ночных лилий аллеи. Не в обычном черном, а в одеянии цвета самого глубокого космоса, расшитого крошечными черными жемчужинами, которые поглощали свет. И на его груди, прямо над сердцем, сияла одна-единственная элегантная брошь — точная копия моего кулона: две луны, бледная и розовая.

Музыка зазвучала снова — нечто струящееся и бесконечное, как само время, нечто очень волшебное. В ней слышался холодный, чистый звон бледной луны и теплый, нежный перезвон розовой.