Чтение онлайн

Оба они, коренастые, ладные, нога в ногу обошли заплоты. На вид словно родные братья, но разной складки люди. Перстень подбадривал Грязнова на вылазку:

– Послухай ты меня, Никифорович, что скажу тебе. Не тем враг побит бывает, что он слаб. В драке бьют того, кто выжидает, а кто посмелее да понахальнее, тот морду и кровянит! Ударим-ка мы ночью на воинство Гагрина да вырвемся на простор! Не ждать нам тут царя-батюшку в опостылевших заплотах, а самим надо идти в горы.

– Молчи!
– насупился атаман.
– Куда пойдешь, когда вот-вот водополье нагрянет: ни пешему, ни конному пути не будет!

– Это им страшно, а нам привычно налегке!
– не сдавался Перстень.

Он пытливо глядел в лицо Грязнова, ожидая решения. Наклонившись к нему, он вдруг прошептал:

– Не по душе мне, Никифорович, тут один писец - гусиное перо. Юлит что-то...

Писец Колесников и впрямь стал ненадежным. Он наглел с каждым днем. Усердно скрипя пером, канцелярист будто невзначай спросил пугачевца:

– А что, атаман, худо доводится нам? Сказывают, что царь-батюшка убег из-под Сакмарского городка, побросав войско. Расказнит нас теперь Гагрин.

Грязнов побледнел.

– Откуда ты прознал о том, гусиное перо?
– сердито спросил он.

Трусливо опустив глаза, писец слукавил:

– Слыхано про беду от людей на Торжке.

– Уж не ты ли сам разносишь эту молву?
– пытливо посмотрел на него пугачевец.

Писец втянул утиную голову в узкие плечи, съежился в ожидании удара.

– Что ты, батюшка, как это можно! Да меня же первого повесит Гагрин. Смилуйся, отец родной!

Грязнов сгреб его за шиворот, со злостью отбросил в угол, брезгливо поморщился.

– Погоди, доберусь до тебя, тогда берегись!
– пригрозил он.

В душе писца росла тревога, хотя внешне держался он тихо, покорно. Вел он себя осторожно, воровски. В темную ночь, когда в доме все уснули глубоким сном. Колесников неслышно выбрался во двор и скрылся в загуменье. Как тать, крался он вдоль бревенчатого заплота.

Не знал он, что зоркие глаза Перфильки напряженно следят за ним. Старик неслышно прошел в загуменье и притаился в темном углу.

Писец достал из-под стрехи тугой татарский лук и, навертев бумажку, пустил за тын стрелу.

"Ишь, гадина, что робит! Предает, пес!" - догадался старик. От негодования его колотил мелкий озноб.

Сделав свое дело, писец невидимой тенью убрался в дом. За ним неслышно юркнул Перфилька.

"Атаману все надо рассказать!" - решил он.

Все утро он поджидал Грязнова у дверей воеводской канцелярии.

– Допусти на пару слов. Дело есть тайное!
– строго сказал он атаману.

Грязнов усмехнулся, повел плечом:

– С какой поры у тебя тайные дела завелись, дед?

– А ты не шути!
– нахмурился Перфилька.
– Тут что-то важное есть!

Однако не пришлось старику поговорить с атаманом. Наехали сотники и увлекли Грязнова на валы. Так до ночи и не вернулся он в свою избу.

Догадывался Перфилька, что воеводский писец затевает неладное, а что, никак не узнать. Со скучающим видом, точно от безделья, не привлекая внимания, старик обошел двор и прилегающие огороды. В зарослях быльника он отыскал знакомую открытую калиточку - отсюда тропка бежала прямо в степь...

Осада Челябы продолжалась. Все люди из воеводского дома уходили на валы, к тыну и там проводили все время. Так и не удалось Перфильке поговорить наедине с Грязновым. В один из дней атаман прислал старику каравай.

– Гляди, что творится!
– обрадовался Перфилька.
– Вспомнил о старике. Пожалел!
– У него задрожали на ресницах слезы благодарности. Он решил во что бы ни стало добраться до Грязнова и рассказать ему о своих подозрениях.

Ночью городок задрожал от грохота пушек. Ядра падали неподалеку на площади перед воеводским домом. Одно из них угодило в амбарушку и вырвало угол.

"Почалось!" - подумал Перфилька и прислушался. По канцелярии раздавались тяжелые шаги атамана. "В раздумье бродит!" - решил старик.

В коридоре шумно дышал часовой. Мертвая тишина снова застыла в обширном доме. Где-то за обветшалым сундуком в подполице скреблись крысы.

"Все у заплотов, а его покинули одного!" - встревоженно подумал Перфилька, и внезапный страх охватил его: "А что, если писец..."

Вправо за площадью в глухом переулке в крепостной стене были восточные ворота. Никто не охранял их, они выходили в глубокий, заросший тальником овраг.

"А что, если он впустит их сюда?" - Жгучая догадка обожгла старика.

Он хотел кинуться в горницу, в которой расхаживал Грязнов, предупредить его, но в эту минуту за окнами затопало множество ног, раздались крики. Перфилька распахнул дверь в коридор. Часовой, трусливо взглянув на него, прохрипел:

– Никак чужаки в город ворвались!

Пятясь задом, он нырнул во двор, исчез в потемках.

Крики становились громче, тревожнее. Из гомона вырвался знакомый голос писца:

– Сюда!.. Сюда!
– кричал он.
– Бунтовщик тут!..

Вслед за этим раздались глухие удары в дверь. Перфилька ворвался в горницу и схватил атамана за руку.

– Измена! Беги!
– бледный, трясущийся, закричал он.

– Да ты что, сдурел?

Но старик снова схватил его за рукав и настойчиво прошептал:

– Обошли кругом. Отрезаны! Иди за мной! Иди!..

Грязнов зло выругался, но покорно пошел за ним.

В конюшне он быстро взнуздал скакуна и проворно вывел его на загуменье. Перфилька открыл заветную калитку. Кругом все тонуло во мраке. Со степи дул свежий ветер. Старик потянулся, обнял и поцеловал атамана.

– Скачи, дорогой, еще не все пропало! Только тут и спасенье! Выберешься и помощь приведешь!

– Спасибо, отец!
– крикнул Грязнов и юркнул на коне в калитку...

Когда Перфилька вернулся в свою каморку, писец с солдатами носился по дому, обыскивая все закоулки.

– Где возмутитель, собачья душа?
– истошно кричал Колесников. Нарвавшись на Перфильку, он набросился на него: - Не видел?

– А хоть бы и видел, не скажу, иуда!
– отрезал старик.

Всю ночь пушки били по Челябе. По дорогам сомкнутым строем двигались колонны. На заре ядро с превеликим грохотом ударило в крепостные ворота, поднялись столбы дыма, затрещало дерево. В образовавшуюся брешь, как вода в половодье, ворвался шумящий солдатский поток во главе с майором Гагриным.