Чтение онлайн

Ни пост, ни запугивания грехами - ничто не страшило мужиков. Они с жадностью поедали все, что попадалось под руку.

– Хватит, наголодовались, на вас работаючи!
– отгоняли они прочь крикливых купецких женок.

На перекрестках улиц и на площадях задымились костры. В больших черных котлах башкиры варили конину. Густой белесоватый пар поднимался к сизому небу и таял. Город сразу ожил, по улицам засуетились люди, скакали конные, заскрипели возки, груженные дорогой кладью. То и дело гнали схваченных дворян и купчишек. На площади перед воеводской избой уже стучали топоры: плотники ставили из свежего теса глаголи. Со страхом взирали на это бредущие под караулом на допрос пленники.

Атаман Грязнов со своими ближними соратниками проследовал к воеводской избе. Там на крыльцо вынесли кресло, крытое зеленым штофом, и бросили под ноги пушистый бухарский ковер. Пугачевец уселся, возле него разместились есаулы. На площади сдержанно загудела толпа.

Начался допрос. Первыми подвели к пугачевцу дородных купцов-кержаков. Они степенно подошли, чинно стали рядком.

Из толпы крикнули купцам:

– Шапки долой! Не вишь, перед кем стоите?

Купчины неторопливо сняли лисьи треухи и поясно поклонились Грязнову. Тот пытливо вглядывался в их сытые бородатые лица. Волосы у всех были острижены в кружок, по-кержацки, взоры угрюмы.

– Вы что ж магазеи закрыли и хлеб упрятали от людишек?
– строго спросил атаман.

– Исторговались совсем, - отозвался грузный, с густой проседью в бороде купец.
– Сколько недель подвозу не было. Откуда хлеба напасешься!

По его бегающим, плутоватым глазам атаман понял: хитрит купец.

– Врешь!
– закричал Грязнов.
– Врешь, хапуга! Хлеб упрятали, дабы людишки голодовали. Видать, на глаголь захотели.

Седой дородный купец переглянулся с собратьями и, тряхнув головой, с легкой насмешкой сказал пугачевцу:

– Пошто грозишь нам глаголью? Известно нам, в большом сбереженье у царя-батюшки Петра Федоровича люди древлей веры. Жалованы мы государем брадами, двуперстием и осьмиконечным крестом, а ты, батюшка, грозишь нам.

Грязнов насупился, поднял голову и оглядел гудевший на площади народ. Там были посадские женки и ребята, жавшиеся к матерям. Глядя на них, атаман крикнул:

– Женки честные, так ли они говорят? Сыты ли вы и довольны ли хлебом?

Словно ветер пробежал по людской волне, вспенил ее. Раздались крики:

– Упрятали хлеб из магазеев. И дети наши голодуют. Не верь им...

– Чуете?
– оборотясь к раскольникам, кивнул в сторону толпы Грязнов. Чуете, что говорят?

С минуту атаман помолчал, исподлобья поглядывая на купцов.

– Это верно!
– снова заговорил торжественным голосом Грязнов.
– Его императорское величество государь Петр Федорович столь милостив к людям древлей православной веры и даровал вам брады, и двуперстие, и осьмиконечный крест...

Староверы разом оживились и пододвинулись вперед. Но атаман движением руки остановил их.

– Стойте тут! Поведайте мне, где государем указано, что купцу допущено заворуйство? Говорю вам: носите с честью свои брады и креститесь двуперстием открыто, но наказую вам ныне открыть магазеи к отпустить хлеб бедным людишкам по сходной цене. Вот ты, борода, стань сюда!
– указал он перстом в сторону своих есаулов и сказал им: - Возьмите его для залога! Будет ныне исполнено мое слово - даровать ему жизнь, а нет - завтра поутру на реле поднять его!

В толпе заревели купецкие женки, но плач их заглушили крики:

– Правильно судишь, батюшка! Правильно!

Дородный купец стоял ни жив ни мертв. Потупясь, стояли его сотоварищи, ожидая дальнейших указов пугачевца. Но Грязнов махнул рукой:

– Убрать их! Вести дворянишек!

Толпа расступилась, и казаки вытолкали к воеводскому крыльцу худощавых и дрожавших от холода чиновников и рыхлую простоволосую барыню со злющими, колючими глазами.

Чиновники были в потертых, прохудившихся на локтях мундирчиках, без шапок; они ежились и потирали посиневшие руки.

– Кто такие?
– строго спросил их атаман.

– Стряпчие воеводской провинциальной избы, - трусливо отозвались оба.

– Так!
– Грязнов огладил бороду и убежденно сказал: - Взяточники!

Стряпчие пали на колени.

– Был грех, сударь!
– признались они.

Атаман с презрением оглядел их, поморщился.

– Каждому полета розог!
– громко сказал он и обернулся к барыне в бархатном салопе.
– А ты кто такая?

– Столбовая дворянка Прокофьева!
– горделиво и зло отозвалась барыня.

– Заводчица?
– переспросил Грязной.

– Была ранее и заводчицей, а ныне вдова и живу от сбережений, осмелев, сказала салопница.
– Вин за собою не чую и перед хамом не в отчете!

– Кровопийца! На рели негодницу!
– закричали в толпе.

– Чем согрешила она перед честным людом?
– возвысил голос атаман.

– Душегубица она! Мучительница!.. Немало холопов перевела да покалечила!
– снова закричали в толпе.

– Тишь-ко, не все разом! Кто свидетельствует против нее?
– спросил пугачевец.

Из толпы на костылях вышла в рваном шушуне девка.

– Дозволь, батюшка, - поклонилась она Грязнову.

Атаман кивнул головой:

– Говори!

– Холопка я той душегубки, - начала жалобу девка.
– Тиранство чинила она над нами, морила непомерной работой и голодом. Не управишься с уроком - била чем попало, поджигала волосы на голове, хватала за уши раскаленными щипцами, а то, озлобясь, хлестала кипятком в лицо.

– Врешь, сука!
– не утерпела ответчица. Ее крупное лицо побурело от гнева, глаза сузились, как у разъяренной рыси.
– Погоди, доберусь, хамка!..
– пригрозила она.

Грязнов усмехнулся.

– Попалась волчица в капкан, да грозится. Молчи, пока в глотку тряпицу не сунули. Аль невтерпеж, правда глаза колет?
– сказал он.

В народе прокатился гул. Атаман поднял руку:

– Тише, люди! Досказывай, девка. Не таи ничего.

Калека переступила на костылях, сморщилась:

– Ноженьки мои искалечила барыня. Бельишко не управилась в срок перемыть, рассерчала и босой поставила меня на раскаленные уголья, потешилась моими муками. Калека ноне я, меж двор скитаюсь...