Чтение онлайн

"К худу! К большой беде!" - подумал дедка и побежал к Перстню. Но у заводской конторы уже грузился обоз, строились ратные дружины. Сам Перстень был у домен и торопил людей.

Работные открыли колошники: больше не закидывались в пасть домен уголь и руда. Над жерлом уже не бушевало, как прежде, пламя. Потихоньку смолкало привычное гудение в домнице. Мастерко почуял неладное, бросился под навесы, и тут сердце его заныло.

– Ах, сукины дети, что удумали! Загубят домнушки! Братцы, ребятки!.. закричал он.
– Да разве ж можно рушить родимое?

Литейщики расступились, допустили дедку к домнице. Мрачные, лохматые, они угрюмо продолжали свое дело.

– Что ж это, братцы? "Козла" удумали садить?
– встревоженно прохрипел мастерко.

– "Козла", - сурово отозвались мужики и потупили глаза.

– Бросай!
– кинулся к ним старик, и глаза его заслезились от обиды.

– Не ведено! Перстень наказал! Да и Демидову чтоб досадить. Хватит, наробились на его чрево!
– зло сплюнул кричный с запеченным на вечном жару хмурым лицом.

Голубок с ужасом вглядывался в своих друзей, с которыми бок о бок работал многие годы. Вот они, зеленолицые, беспрерывно кашляющие доменщики, обугленные, с опаленными ресницами, тут и литейщики в кожаных фартуках-защитках. Они хмурились и опускали глаза перед укоряющим взором мастерка. Эти труженики всей душой ненавидели Демидова, и в то же время им было до боли жалко губить домну, с которой сжились и которую считали за близкое, живое существо.

– Не томи ты нашу душу, уйди Христа ради!
– с горечью гнали они старика.

Жалкий и растерянный, мастерко отыскал Перстня.

– Сынок, пошто губишь домну?
– с душевным волнением спросил он.

Перстень нахмурился и пошел прочь. По его решительному виду Голубок понял: не дошла до сердца просьба. Все еще на что-то надеясь, он нагнал Перстня и бросился ему в ноги:

– Батюшка, родимый, да пощади, побереги домницы! Надобны они нам! Ой, как надобны! Да как же мы, работные, без них жить-то сможем! Батюшка, пощади!..

Митька обошел старика, стиснул зубы и ничего не сказал.

Мастерко поглядел вслед, укоризненно покачал головой:

– Эх ты, яловый!.. Забубенна голова...

Из Кыштыма со скрипом потянулся груженый обоз. Увозили кули с зерном, пушки, ядра. Перед обозом шли и ехали работные. Вел их Перстень на Челябу.

Ушли за обозом все сильные и молодые. Опустел завод. Мастерко Голубок долго уныло бродил у остывших домен. Тяжело было видеть разор и запустение. Погорели лари, вешняки и запоры у плотины, полноводный заводской пруд с шумом ушел в Кыштымку. Все еще дымились подожженные угольные клади.

В мартовский голубой денек мастерко обладил посошок, подговорил шестнадцатилетнюю внучку, бойкую Дуняшку, и вдвоем с ней пустился в горы.

Ярко светило солнце, темнели ельники в горах. Дедка оглянулся на заводы и пригрозил кому-то невидимому:

– Погоди, обо всем поведаю царю Петру Федоровичу...

Пахло мокрой талой хвоей. Вешний ветер упруго обдувал круглое румяное лицо Дуняши, покрывая его здоровым, крепким загаром. Шумели и трещали в кедровниках клесты. И все манило и привлекало к себе Дуняшку. Она потянулась и сказала мастерку жарко:

– Жить-то как хочется, дедко!

Верные люди донесли Селезню, что Кыштымский завод оставлен повстанцами. Он немедленно собрал для охраны двадцать конников и устремился в Кыштым. Всю дорогу он пребывал в большой тревоге, так как хотя Белобородов и ушел к югу, но весь Урал по-прежнему бурлил. По селениям и поселкам непрерывно проходили и проезжали толпы приписных крестьян и работных, которые тянулись в пугачевский стан, под Берду. Опасно было нарваться на озлобленную пугачевскую дружину - без крови тогда не уйти! В душе управителя таилось еще беспокойство за свои сбережения, упрятанные на заводе.

В полдень Иван Селезень с конниками прибыл в Кыштым. В глубокое безмолвие был погружен завод. Улицы и площадь пустынны. Не вились дымки над домом и трубами, не слышалось привычных ритмичных звуков и шума падающей воды у плотины. Словно покойник, завод был холоден, молчалив. Везде виднелись следы пожарища. Горяча коня, управитель минул плотину и помчал к своему домику. Жилье уцелело, дверь была заколочена досками. Из-под крыльца выползла собака и с визгом бросилась к хозяину. Но Селезню было не до пса, он прошел в хлевок, где среди железного хлама быстро отыскал лом, и поторопился к дому. Ловко оторвал доски, распахнул дверь и остановился, пораженный, на пороге. Он просто не верил своим глазам: в его холостой квартире все сохранилось в том виде, в каком покинул ее хозяин.

Управитель закрылся на крючок и, все еще не веря себе, бросился к окованному сундуку, отодвинул его в сторону и поднял половицу. В тайнике он нашел тугой кожаный мешочек. Горячая радость прилила к сердцу Селезня.

"Батюшки, уцелели! Все уцелело!" - ликовал он от радости, разглядывая свой клад.

Он развязал мешочек, положил его на колени и долго любовался блеском золота. Руки его дрожали - всего захватила жадность.

Заслышав на улице голоса, Селезень проворно вскочил, упрятал клад в тайник и снова задвинул сундук на старое место. Отбросив дверной крюк, он стал разглядывать шкаф и сундуки. Все лежало нетронутым.

"Вот диво, ничего не утащили!" - изумился он.

Под шагами заскрипел мерзлый снег, и с веселым шумом в избу вошли заводские стражники. Управитель обрадованно закрестился:

– Свят, свят, откуда набрели? Где укрывались от напасти?

– А мы по лесам да заимкам прятались!
– признался щербатый стражник. Только убегли возмутители, и мы тут как тут нагрянули! Похватали кое-кого!

– Добро!
– похвалил управитель.
– Ну, как с народом ноне? Беснуется?

– Опасно, батюшка! Волками все смотрят, того и гляди, готовы растерзать! Поостерегаться надо, особливо от кнутобойства воздержись!

Селезень в сопровождении прибывшей охраны отправился осматривать завод. В мрачных пустынных цехах гулко отдавались шаги. Все покрылось изморозью, пробирал холод; на всем лежала печать заброшенности и забвения. В остывших домнах серели ноздреватые глыбы холодной лавы.

– "Козла" посадили! Ах, разбойники! Ах, аспиды! Погоди, я их заставлю зубами выгрызть!
– со злостью выкрикнул Селезень.
– Где люди? Собрать всех к конторе, говорить буду!

Щербатый стражник поклонился управителю: