Чтение онлайн

– Да.

– И это серьёзно.

– В общем, да. Похоже на то.

Мама улыбнулась, вытянула левую руку и, пошевелив пальцами, полюбовалась кольцом. Тем самым, папиным. Которое всегда переходило, с незапамятных времён, в соответствии с семейной традицией, от свекрови к невестке. Потрясающей красоты кольцо, - двухцветный, бело-жёлтый золотой ободок, платиновая корона, зубцы которой представляли собой лопасти мальтийского креста с поднятыми вверх раздвоенными концами. "Купол" короны венчал изумруд, большой, глубокий, удивительно чистой воды, огранённый таким образом, что в игре света на его плоскостях проступали очертания проникающих друг в друга треугольных пирамид. И вокруг изумруда - бриллианты, образующие сложный, многоступенчатый узор, напоминающий цветок розы. Мама носила его открыто только дома. Всё остальное время оно висело на длинной, очень прочной стальной цепочке у неё на груди. Все эти годы.

Гурьев понял её жест и успокаивающе взял маму за локоть:

– Нет-нет. Это не по правилам.

– Кто знает, кто знает, - мама покачала головой.
– Расскажешь о ней что-нибудь?

– Конечно, - он расслабился, окончательно почувствовав себя дома, провёл рукой по гладко зачёсанным назад волосам - чуть более длинным, чем следовало бы. Наверное.
– Конечно, мама Ока. Её зовут Ирина.

– Негусто, - вздохнула мама.
– Кто она?

– Моя учительница литературы.

Мамины глаза расширились от удивления - правда, меньше, чем он ожидал. Она покачала головой:

– Детёныш, ты спятил.

– В некотором смысле - да, безусловно. Это возраст такой, мама. Ничего не поделаешь.

Как скарлатина, - надо переболеть, подумал он.

– Ах, Гур, - мама накрыла его руку своей.
– Какой ты всё-таки большущий вырос! У неё ведь могут быть неприятности, разве ты не понимаешь?

– Не будет, - Гур наклонил голову к левому плечу.
– В педколлективе их просто некому сейчас организовывать, а всё остальное - или все остальные - не стоят хлопот.

– Так от кого же ты намерен её защищать, в таком случае?
– мама улыбнулась понимающе.

– О, за этим дело не станет.

– Защитник, - мама вздохнула, поднялась и направилась колдовать над заварочным чайником.
– Нисиро знает?

– Завтра. Сегодня, прошу прощения. Чуть позже. Где он?

– Ты мог бы привыкнуть за столько лет. Придёт, когда закончит со своими делами.

– Ну да, - Гурьев кивнул.

– Надеюсь, она не замужем?

– Нет, - Гур сдержал готовый вырваться смех.
– Любовь втроём - это не мой стиль.

Мама обернулась, и голос её прозвучал сердито:

– Детёныш, а вот это - гафф [103] .

– Прости, Орико-чан.

– Прощаю. Стиль - это труд, детёныш. Ты ещё слишком юн, чтобы говорить о стиле. Что-то есть уже, конечно, - она несколько критически окинула взглядом сына, очень похоже на него склоняя голову к левому плечу.
– Но до настоящего стиля ещё довольно далеко и долго. Впрочем, все шансы на твоей стороне, - мама поставила перед ним пиалу с зелёным чаем.
– Пей и ложись спать.

– Я ещё почитаю часок. Наверстаю. Пропустил много. Да и улечься всё должно.

– Хорошо, детёныш. Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мамулечка.

Предоставив Мишиме полный отчёт о вчерашних событиях, Гурьев, стараясь не выдавать своих расстроенных чувств, выслушал нагоняй - не за то, что дрался, а за демонстрацию и болтовню, - отправился в школу. И еле дождался конца уроков. Он и без выволочки учителя понимал, что переборщил вчера с эффектами. И хотя мог бы найти этому факту миллион оправданий, отнюдь не собирался этого делать. Ошибка. Придётся отвечать. И исправлять. Если получится.

Ирина пришла к Манежу, как и было условлено. По её лицу, по стеснённым, угловатым жестам Гурьев понял, что действительно переборщил. И сильно. Но всё-таки - она пришла! Значит - всё будет в порядке.

– Знаешь, что-то не гуляется сегодня, - он вздохнул.

– Погода, - поспешила ему на выручку Ирина.

Гурьев был ей очень благодарен, но такого лёгкого способа побега не принял:

– Не в этом дело. Давай посидим где-нибудь, недалеко, перекусим.

– Гур! Ты с ума сошёл?!

– Идём, идём. Надо же поговорить. Тебя распирает от вопросов, а мне следует на них ответить.

Ирина несколько секунд пристально смотрела на него, как будто видела впервые. Покачала головой, - не то удивлённо, не то укоризненно. И вдруг шагнула к нему, решительно взяла под руку:

– Хорошо. Идём.

Гурьев остановил пролётку, велел ехать в Зарядье, в тот самый трактир, где держал нечто вроде явки на всякий непредвиденный случай, - с комплектом одежды, тайничком и прочими хитростями. Он появлялся здесь исключительно редко, так редко, что его лицо почти никому, кроме хозяина, не было знакомо. Но сейчас - пожалуй, лучшего места для разговора и придумать сложно.

Они вошли внутрь, и Ирина поняла, что Гурьев здесь - как рыба в воде. По тому, как вёл он её между столами, каким взглядом смотрел на публику и половых, как экономно и чётко двигался, усаживая её и усаживаясь сам. Это было так ни на что не похоже! Ни на что, известное ей. Ирина выросла в семье, в которой идея посетить подобное заведение даже не могла зародиться в мозгу. Её воспитание, усвоенные ею - вполне органично и необременительно - советские жизненные лекала, которые до сей поры примерялись к привычной действительности почти без заметных сбоев, - всё в ней громко протестовало против того, что происходило сейчас вокруг. Тёмный лес, угрюмый, зловещий, где из-за каждого пенька и кустика смотрит на тебя горящими угольками глаз опасность. И Гурьев, конечно же, не был коренным обитателем этого леса. Он был здесь чужим, как и она. Но если себя Ирина ощущала не столько Красной Шапочкой, сколько зайцем, то Гурьев… Нет, он не был волком в этом лесу. Волк - всё-таки местный житель. А Гурьев - он был здесь егерем, со спокойным любопытством наблюдающим за жизнью и борьбой биологических видов и следящим за тем, чтобы зайцы не обглодали всех деревьев, а волки и лисы не сожрали всех зайцев.

И публика, так явно вдруг утратившая интерес к вновь вошедшим. И расположение столика, за который они сели. И чистая скатерть, расстеленная ещё до того, как Ирина окончательно устроилась на стуле. И сахарница, полная ослепительно белого пиленого рафинада, появившаяся мгновенно - вместе с двумя стаканами ароматного горячего чая, в массивных серебряных подстаканниках, с ложечками не в стаканах, а на отдельном блюдце. И салфетки, и вазочка с оранжерейной гвоздикой, - всё это, а, главное, то, как спокойно воспринимал это Гурьев, окончательно утвердили Ирину в ощущении, что жизнь её вдруг совершенно непостижимым образом вошла в крутое пике. У неё даже уши заложило.

Чай оказался ещё и удивительно вкусным. И пирожное "Меренга", которое донесли через минуту, было восхитительно нежным, не приторным - то, что надо. Ирина уже без опаски осмотрелась. И, вздохнув, подняла глаза на Гурьева:

– Гур, а… А почему ты его не убил?

Он посмотрел на Ирину, - как ей показалось, с любопытством:

– Тебя интересует техническая сторона вопроса? Или моральная?

– Обе, - чуть подумав, произнесла Ирина.

– Технически, - Гурьев вздохнул.
– Технически… Скажем так - обстановка уж очень была неподходящей. Море любопытных, внутренний двор. Слишком всё прозрачно. А что касается морали… Строго говоря - академически - он уже покойник, Ира. Ну, протелепается ещё несколько месяцев. Год, от силы. Свои же пырнут ножом в подворотне, спьяну или при делёжке. Зачем мне его убивать? Напрасный труд, - он беспечно пожал плечами.