Чтение онлайн

– Конечно! Никакой коммерсант это не вытянет…

– А обледенение? Там такие поверхности…

– А среднезимняя температура в России - чуть не минус десять по Цельсию… И восемь месяцев!

– Господа, господа! Но ведь у дирижабля есть двигатели? Можно поставить динамо…

– И?

– В оболочке пусть будет тонкая проволока, а по ней - электрический ток! Вот вам нагрев - и никакого льда!

– Пишите патент, Владимир Иванович, - кивнул Гурьев под одобрительный смех офицеров.

– На самом деле ничего смешного не вижу, - покачал головой генерал Матюшин.
– Если связать с помощью грузового и пассажирского воздухоплавания те пространства, на которых совершенно невообразима прокладка железнодорожного полотна, и как следует подумать над тем, как правильно использовать великие русские реки в роли транспортных артерий - вполне вероятно, это могло бы решить проблему дорог, которая вас, Яков Кириллович, так озадачивает. Да не только вас одного, к слову сказать.

– А дураки?

– Перевоспитывать дураков - артель "Напрасный труд", знаете ли. Это - как если бы мы пытались переделать какую-нибудь из наших русских организаций здесь, за рубежом, для выполнения наших задач. Ничего не выйдет. Мы пошли по совершенно другому пути - и посмотрите на наши результаты!

– Где были бы мы, а где - результаты, если бы не ваше… душевное электричество, голубчик Яков Кириллович. Надо сразу воспитывать умных, я с вами абсолютно согласен. Это, разумеется, требует времени. Но державу не построишь ни за месяц, ни за полгода.

– И как же вы собираетесь это делать, Николай Саулович?!

– Есть кое-какие мысли…

А всё это ещё надо было как-то систематизировать, записать: голова - хорошо, но никто не в состоянии будет достать мысли из его головы, случись что. Писать Гурьев не любил - выручала стенография, и сильно. Стенография здорово экономила самое дорогое - время.

В марте тридцать пятого пришла долгожданная посылка с бумагами из Ватикана. Из этих сведений он смог, наконец, восстановить недостающее звено в цепи, связанное с кольцом: направленный в ещё в екатерининские времена на Мальту обучаться у иоаннитов корабельному делу, предок Гурьевых, видимо, причастился там мальтийской тайны, которую и привёз с собой по возвращении в Россию. Почему, отчего безвестному гостю из бесконечно далёкой страны доверили какую-то, судя по ценности кольца, значительную тайну - это установить не удалось, да и не слишком, в свете открывшейся массы дополнительных обстоятельств, Гурьева интересовало. Не стало яснее и то, что же, на самом деле, прятали Мальтийские рыцари. Зато выяснилось, где: Крым.

– Какой же вы сделались нелюбопытный, Яков Кириллович, - посетовал Матюшин.

– Да нет у меня ни времени, ни здоровья на всю эту чепуху, - поморщился Гурьев.
– Ясно же - чепуха это всё, выеденного яйца не стоит. Что и кому можно по нынешним временам доказать самыми фантастическими бумагами, Николай Саулович? Ничего. Ровным счётом. Вы же сами - кадровый разведчик, штабист. При существующих технологиях изготовить любой памятник письменности, освящённый авторитетом хоть самого Гуттенберга, не стоит просто ничего. Да я сейчас выйду через наших новых парижских знакомых на специалистов - они нам оригинал Моисеева Пятикнижия, собственной рукой пророка начертанный, в момент сварганят. Не вижу я в этом никакого смысла - давайте мы это потому оставим. Нам есть, на чём сосредоточиться.

– И всё же - поверьте интуиции старого разведчика и генштабиста, Яков Кириллович, - прищурился генерал, - за всем этим что-то кроется, и что-то - для наших с вами планов весьма важное.

– А вы, Николай Саулович, поверьте моей, - возразил Гурьев.
– Если от этой тайны что-то важное зависит - для нашего дела - она нам в соответствующий момент и откроется. Как то самое пророчество. А ломиться мы не станем. Раз такая каша из всего этого на сегодняшний день получается - это может означать только одно: мы не готовы. Ни духом, ни техникой. Вот и давайте будем готовиться.

– Откуда же такая уверенность, Яков Кириллович?

– Из опыта изучения текстографии и текстологии Священного Писания, - усмехнулся Гурьев.

Генерал только недоумённо головой в ответ покачал.

Да, время появилось, но и забот - не убавилось, хотя очень многое работало в автономном, автоматическом режиме. На Мотли-авеню не переводились гости со всего света. Нашлись подходы к Ильину[32], Крамаржам[33], вытащили через Финляндию Солоневича, эмиссары банка вовсю трудились в Китае и Индонезии. Гурьев и сам частенько отправлялся в вояжи - как правило, ненадолго, на два, на три дня, всегда - аэропланом и непременно в сопровождении Тэдди, двух офицеров и кого-нибудь из высокопоставленных сотрудников банка, иногда - самого Брукса. География этих поездок была более чем обширной - он даже побывал в Палестине, где разговаривал с Рутенбергом и раввином Авраамом Куком[34], и Рэйчел видела, каким довольным он вернулся из этой поездки. Как и Тэдди, который взрослел просто на глазах. Они никогда - никогда, никогда!
– не брали её с собой. Никогда. Рэйчел понимала - так он приучает её к мысли о разлуке.

Он и сам всё время жил с этой мыслью. И странным, непостижимым образом эта мысль нисколько не отдаляла их друг от друга - наоборот. Они оба - и Гурьев, и Рэйчел - научились ценить каждую секунду, проведённую вдвоём. Никогда время ещё не было таким плотным.

Только один раз он взял Рэйчел с собой, а Андорру - в июле тридцать пятого, на праздник в честь дня рождения наследника великокняжеского престола - Кириллу исполнялось четыре года. Рэйчел так хотелось побольше узнать о Гурьеве, познакомиться с теми, кто знал его ещё в Москве, в России, что она даже не думала о ревности и не испытывала никакой неловкости. Всё было просто чудесно, - Рэйчел безоглядно влюбилась в пейзажи крошечной горной страны, и они провели восхитительную, незабываемую ночь в пастушеской хижине у открытого очага, под огромными, яркими звёздами, в такой тишине, какой невозможно представить себе, не услышав её своими ушами. Только вдвоём. Вдвоём под огромным и чёрным куполом неба.

Ревновать его можно было, пожалуй, только к Тэдди. С мальчиком он по-прежнему проводил уйму времени - и не только в занятиях. Рэйчел пришла в ужас, когда в августе того же года на поле перед домом появился сверкающий самолёт - подарок для Тэдди. А через месяц Тэдди уже был в воздухе - за штурвалом. Она понимала: иначе нельзя. Судьба этого мальчика - это судьба воина и государя, даже если он никогда не наденет настоящую корону, и глупо, немыслимо этому мешать. Она знала - конечно, знала. Но то, как Гурьев воплощал эту судьбу в реальность, всё равно приводило её в ужас, хотя Рэйчел отчётливо понимала - никто, кроме Джейка, не сможет этого сделать. Никто, никогда не сможет сделать это лучше него.

О, Господи. Джейк. Мой Боже, мой храм. Моё счастье-судьба, моя боль. Мой ласковый зверь, мой Серебряный Рыцарь.

Это было такое горькое счастье - чувствовать спокойное лучистое тепло её души рядом с собой. Знать, что это ненадолго. Понимать, что это навечно. О, Господи. Рэйчел.

Это было такое горькое счастье - любить её каждый день. Каждую ночь, - каждый раз, как последний. Растворяться в пламени её желания, чувствовать, что всё это для него, одного, отныне и навсегда, - её жар, её влага, пронизывающая ласка пальцев, обжигающая нежность губ, вся она - целиком, без остатка.

Она даже не представляла себе никогда, что мужчина может быть… таким. Улыбалась, вспоминая, как думала о нём - и об этом - с опаской. Не могла и помыслить, что мужчина - такой мужчина, как Джейк - способен на такую невозможную нежность. Купаться в этой нежности, пропадая в ней, пить его ласки, чувствуя, как распаляется жажда. Ощущать его руки, восхитительную тяжесть сильного тела, подчиняться его ритму и включать его в свой, и терять сознание от восторга. "Ты моя тёпа-растрёпа". Она пугалась, хватаясь за зеркало, проверяя, не нарушилась ли причёска, не помялось ли платье, не появился ли где, упаси Господь, какой-нибудь непорядок. А он смеялся. О, Боже, как он смеялся. Над ней? Конечно, над ней. Как она была за это ему благодарна. Я люблю тебя, Джейк. Ты слышишь?!