Чтение онлайн

Он слышал. И он был первый мужчина, с которым она не опасалась говорить о том, что чувствует. Произносить это вслух - "я люблю тебя". Потому что он не боялся - ни её любви, ни своей. Я люблю тебя. Он всегда - всегда!
– говорил это только по-русски.

Я опять угадал, думал Гурьев, любуясь. Я угадал, - как я всегда угадываю, не так ли? Рэйчел. Певчая моя птичка… В ней было столько страсти и сдерживаемой нежности, которую не на кого было обращать, кроме брата. И это прорывалось иногда так неожиданно и удивительно. Он понимал, как старается она ему не мешать, и видел, как чувство Рэйчел к нему перерастает её, перехлёстывает через край, и как она, бедняжка, ничего не может с этим поделать. От этой нежности, затоплявшей Рэйчел, доставалось всем, не только Гурьеву - и Осоргину, и Ладягину, и Бруксу, и Матюшину, и всем остальным. А они - не то, чтобы они были в неё влюблены. Это было нечто иное. Они тоже, как и она, принадлежали к его личному пространству, и своей принадлежностью создавали его. Они - все вместе. Воспринимая и Гурьева, и Рэйчел, как одно существо, лишь по недоразумению - а может, напротив, по великому и чудесному замыслу?!
– воплощённому в двух разных людях, мужчине и женщине, люди его - их, конечно же!
– личного пространства составляли удивительный мир - мачту золотых нитей, устремлённую в бескрайнюю высь. Долг, честь, - и любовь, - скрепляли всё воедино. Так, что не было силы, способной порвать эту связь.

Мероув Парк. Октябрь 1935 г.

"Рэйчел.

Ты знаешь, как я ненавижу прощаться. А я знаю, что это - трусость. Прости меня. Ты знаешь причину, по которой мне необходимо быть там, куда я отправляюсь сейчас, - как я знаю о том, что тебе необходимо остаться. Пожалуй, единственное, чего я так и не смог сказать тебе - как ты нужна мне, Рэйчел. Я слишком редко говорил о чувствах - куда чаще я слушал тебя, моя Рэйчел, и мне - помилуй, Боже, мне так это нравилось. Моя Рэйчел.

Ты - единственная причина всего, что я делаю и зачем живу. Даже если тебе в какой-то миг покажется, что это не так - не верь. Чувства иногда - нередко - обманывают нас. Судьба - никогда. Только об одном прошу тебя, моя Рэйчел - не сдавайся. Никогда не сдавайся, моя Рэйчел, ведь ты - моя Рэйчел. Моя судьба. И потому - мы обязательно будем вместе. И это случится тогда, когда всё ещё будет иметь настоящий смысл - и жизнь, и чувства. И всё остальное. Ты ведь помнишь - я всегда обещаю лишь то, что могу, и могу лишь то, что обещаю. Пожалуйста, верь - это возможно, и это непременно случится.

Я обещаю тебе, что найду кольцо. И оно обязательно будет твоим - если захочешь, если я буду достоин. Я люблю тебя, Рэйчел. Никого, нигде, никогда, - только тебя, моя Рэйчел".

Письмо выскользнуло из её пальцев, и Рэйчел показалось, что лист бумаги опускается на паркет целую вечность. Она смотрела на этот полёт, словно завороженная, и ничего не чувствовала - только огромную, заполняющую всё её существо пустоту.

Рэйчел давно поняла - он уедет. Не от неё - но она, со всей своей любовью, ничего не в силах изменить. Как и он - слово, неважно, когда и в каких обстоятельствах данное, должно быть исполнено. Ей было самой не занимать смелости - но то, как готовился Гурьев, как готовил её к своему отсутствию, - это было больше, чем просто любовь и забота. Гораздо, гораздо больше. Он выстроил - вокруг неё, для неё - целый мир. В точности, как и обещал. Море людей, невероятное количество дел - она будет думать о нём, но никогда не найдёт времени сосредоточиться на своей тоске, на своей боли. Слишком много будет вокруг того, что станет требовать усилий её души. Тосковать и болеть - на это просто не останется ни секунды.

Рэйчел знала: это письмо - последнее. Он больше не станет ни писать, ни звонить. Она будет знать о нём всё, как и он о ней, но - ни писем, ни разговоров. Ничего этого не будет. Потому что ни он, ни она - оба - каждый из них - не выдержат. Сорвутся с резьбы, слетят с нарезки. Для того, чтобы делать настоящее дело, нужно кого-нибудь очень сильно любить и жить надеждой на встречу. Иначе - ничего не нужно. И ничего невозможно - иначе.

Он запретил его провожать - она знала, почему. И позволила ему настоять на своём. Пусть всё будет именно так, как ты задумал. Если ты всё же задумал, что мы встретимся, Джейк - пусть мы и расстанемся именно так, как ты задумал. Пусть всё идёт по твоему плану. Всё равно, что - только знать, что ты жив и любишь меня. Под этим небом, под этим солнцем.

На этой земле.

Монино, санаторий-усадьба "Глинки". Октябрь 1935 г.

– И что мне теперь делать?
– потерянно спросил Городецкий.
– Дела сдавать? Да-а. Я предполагал, в общем-то, что ты кое-чего достиг, но такого - извини, братец.

– Ну, а что уже такого особенного?
– пожал Гурьев плечами.
– Структура - да, имеет место быть. Опорный пункт. Но - не более того. Теперь, Варяг, только теперь - начнётся настоящая работа. И только тогда, когда я с ним поговорю. Не раньше.

– Подожди. А эта женщина?

– Не надо сейчас об этой женщине, Варяг. Не надо.

– Извини. Тогда о другом. На что ты надеешься?

– На то, что мы с ним очень похожи. Только он не знает, как, и у него - слишком много таких друзей, с которыми никакие враги не требуются. Вот именно на то, что он это почувствует, я и рассчитываю. Если так - то мы должны быть во всеоружии. Но - и пути отхода тоже надо подготовить. Потому что класть голову я не собираюсь - мне есть, ради кого жить.

– Понятно.

– Это радует.

– И что? Ты думаешь, он сразу тебе поверит?

– Ну, таким дураком он вряд ли окажется. Я думаю, он меня долго будет щупать. Но у меня есть в запасе пара фокусов - их он не сможет ни обойти, ни перепрыгнуть. Поэтому, Варяг - давай браться за работу. Надо подготовить несколько самых неотложных постановлений, чтобы запустить маховик - если он всё-таки начнёт со мной играть. Когда мы его раскрутим - остановить будет невозможно. Так это работает, Сан Саныч. Вот так - и никак иначе.

– Есть, товарищ Царёв.

– И я - царёв, и ты - царёв, Варяг. И даже Сталин - и тот царёв.

– Вот откуда имечко, значит.

– Правильно. Оттуда.

– Что тебе на всё это сказать?
– Городецкий потянулся за очередной папиросой.
– Честное слово - ума не приложу. Получается, я тоже каким-то боком виноват в том, что ты до такого вот… докатился?

– Я долго катился, дружище, - усмехнулся Гурьев.
– Очень долго.

– Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, - Городецкий зажёг папиросу, с удовольствием затянулся и выпустил дым в потолок: - Так какой же у тебя всё-таки план? Я слушаю.

– Расскажу - содним условием: ты мне поможешь. Поможешь ведь?

– А что я - нерусский?!

Ближняя дача Сталина. Ноябрь 1935 г.

Гурьев некоторое время любовался затылком Сталина с толстыми, зачёсанными ото лба назад волосами, когда-то тёмно-рыжими, а теперь, скорее, пегими с сединой. Сталин стоял у окна, чуть отодвинув штору, - так, чтобы видеть происходящее за стеклом и чтобы его самого невозможно было разглядеть с улицы: старая, проверенная привычка подпольщика и боевика. Судя по всему, Сталина беспокоило отсутствие охранника, до того слонявшегося, как маятник, внизу, с интервалом около десяти минут. Ну, пора, решил Гурьев.

Гурьев демонстративно громко кашлянул и тотчас же принял расслабленную позу с опущенными вдоль тела руками, чуть откинутой назад головой и разведёнными в стороны носками ботинок - позу, излучающую спокойствие и доброжелательность. Никакой угрозы. Зачем нам ссориться, промелькнуло у него в голове, мы просто мило побеседуем. И разойдёмся. Или не разойдёмся. Пятьдесят на пятьдесят. Сталин плавно и стремительно развернулся на пятках своих сапожек, - бесшумно, стремительно и плавно, как кошка. Жёлтые с коричневыми и зелёными крапинками глаза разъярённого и испуганного тигра - прицельный прищур, сузившиеся зрачки - уставились на Гурьева.

Сталин молчал. Молчал, понимая: посетитель, неведомо как очутившийся в кабинете, прошедший все кордоны охраны, смертельно опасен. Гораздо опаснее всех, с кем ему, Сталину, прежде доводилось сталкиваться. Надо выждать, решил Сталин. Выждать. Убить меня хочет? Если да - чего ждёт?

Гурьев решил, что паузу пора заканчивать. Он улыбнулся - ясной, обезоруживающей своей улыбкой:

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

Сталин кивнул - но молча.

– Вы же видите, Иосиф Виссарионович, - Гурьев чуть развернул в сторону Сталина ладони и немного ослабил левую ногу в колене, демонстрируя полнейшее миролюбие и невозмутимость.
– Я говорю очень тихо, не совершаю резких движений, не покидаю безопасную зону, зону контроля. Видите?