Чтение онлайн

– Да. Не скрою - интересно. Мне интересно. Очень. А ответьте, Яков Кириллович, - вы всё время говорите о державе. О русской державе, о державе русского народа. Я сам безмерно уважаю русский народ, построивший такую державу. Ни у кого, ни у кого не вышло - а у русских вышло. Но вы сами сказали - две дюжины языков. А ведь Германия, например, тоже великая страна. Германский народ - великий народ. В Германии - мощнейшая промышленность, высокая политическая и техническая культура. Великая философия. Ваша речь, ваша эрудиция, ваши удивительные способности - свидетельство вашего умения добиваться поставленных целей. Но есть хорошие инструменты - и есть лучшие инструменты. Почему же вы здесь, у товарища Сталина, а не у господина Гитлера?

– По многим причинам. Во-первых и в-главных, я не немец, а русский. Во-вторых, Германия, как вы совершенно точно, Иосиф Виссарионович, заметили, "тоже великая страна". Вот из-за этого "тоже". В-третьих, естественная граница государства немцев проходит по рекам Одра и Ниса, а не по Висле или, тем более, Дону. Потому, что для того, чтобы осознать этот удивительно простой и очевидный факт, немцам предстоит потерпеть страшное, небывалое поражение в страшной, небывалой войне, увидеть в руинах Берлин и Мюнхен, Гамбург и Франкфурт, Ганновер и Дрезден. Потому что они должны его потерпеть, а я хочу, чтобы это произошло. И нет никого, кроме России, русских, способных на такое. Я не думаю, что сумею объяснить вам, какую боль я испытываю при мысли об этом. Да в этом и нет никакой нужды. Потому что я хочу жить в своей стране. Потому, что мы - я очень на это надеюсь - успеем и сможем поговорить и о Гаусгофере[38], и о его идеях, и о том, в чём он ошибается и почему. И о других - и об их ошибках тоже. Потому что вы жаждете учиться, жаждете знать, хотя вам немало лет, а Гитлер - просто идиот, неудержимо болтающий языком чепуху обо всём на свете, истеричное ничтожество, мелкий бес. И он тоже умрёт в своё время, которое очень скоро наступит.

– Сколько вам лет, Яков Кириллович?

– Ах, я ждал, когда вы это спросите, - кивнул Гурьев.
– Ровнёхонько четверть века, Иосиф Виссарионович. Ну, без нескольких недель.

– Вы женаты? В вашем возрасте люди редко озабочены тем, о чём мы с вами сейчас беседуем.

– Нет, я не женат. Но если вы хотите знать, существует ли та, ради которой я здесь - отвечу: да, существует. Потому что только любовь способна что-нибудь изменить, Иосиф Виссарионович.

– У вас есть дети?
– тихо спросил Сталин.

– Нет.

– Вы уверены?
– усмехнулся он.

– Насчёт детей? Абсолютно. Я это тщательно контролирую. Управлять нужно всем, чем можно управлять. И нужно уметь возглавить то, что невозможно предотвратить. Этому учит нас ваш любимый Макиавелли. Но правда и то, что далеко не всё актуально в этой замечательной книге. Конечно, люди изменились ничтожно мало, если изменились вообще. Но вот мир - мир точно стал с тех пор иным. Например, Макиавелли не знал, что есть вещи, которыми управлять невозможно, а значит, не стоит и пытаться этого делать - я имею ввиду, напрямую. О стратегии непрямого действия Сунь Цзы, например, Макиавелли ничего не слышал. Он был очень высокоразвитым человеком для своего времени, но всё-таки - лишь для своего времени. А это без малого четыреста лет тому назад. Например, Макиавелли тоже ничего не слышал ни о личном пространстве, ни о том, что своим личным пространством можно научиться управлять. Не позволять ему контролировать вас, а контролировать его самому. Не просто, но посильно. Кстати, что вы скажете об этом, Иосиф Виссарионович?

– Я должен над этим подумать, - осторожно кивнул Сталин.
– Но это очень интересно. Как и многое из того, что вы говорите. Вы даже знаете о том, что я читаю "Государя". У вас очень серьёзные источники. И мне очень трудно поверить, что вас никто не посылал ко мне.

– Ну, а давайте тогда попробуем вычислить, Иосиф Виссарионович, кто мог бы обладать такими возможностями - заставить меня отправиться к вам. Исходя из того, что я предположительно говорил вам правду. И о своей финансовой независимости, и об отсутствии интереса к власти. Какая-нибудь японская разведка? Или британская? Немецкая? Белогвардейцы? В Америке вообще пока нет разведки, сущие дети. Давайте ещё будем помнить о том, что я русский и хорошо понимаю, что разведка - это государственный инструмент, а значит, работать на иностранную разведку - это работать против своей страны. Что бы ты ни делал - ты всё равно работаешь против, объективно против, так уж это устроено. Конечно, справку о своей кристальной чистоте я не могу предоставить. Но, ещё раз хорошенько подумав и прикинув мои возможности, сравнив их с теми, что я могу получить от какой-то там разведки - да хоть от всех от них, вместе взятых - вы легко поймёте, Иосиф Виссарионович, что это несерьёзное предположение. Исключим разведки?

– Ну, давайте. Давайте исключим.

– Что же остаётся? Какой-то личный интерес?

– Да.

– Какой?

– Наследник.

– Всё-таки - какое это наслаждение, беседовать с одним из умнейших людей эпохи, - улыбнулся Гурьев.
– Прямо сам себе завидую чёрной завистью. Вы, наверное, уже представляете себе за спиной этого самого таинственного наследника прямо-таки коалицию супердержав, потирающих руки в предвкушении - сейчас, сейчас этот легковерный Сталин поддастся на уговоры нашего агента - и… И опять вы не угадали, Иосиф Виссарионович. За спиной наследника нет ни одной не то что супердержавы - нет даже просто державы. Даже самой плюгавенькой, самой завалящей державишки - и той не имеется. Нет вообще ничего. Это ребёнок. Сирота. Ни отца, ни матери. Всё, что у него есть, он получил от меня. Вообще всё, Иосиф Виссарионович. И средства к существованию, и учебные планы, и даже список литературы для внеклассного чтения. Это я его создал из праха земного - Наследником с большой буквы. Ну, разумеется, он пока ни о чём даже не догадывается - в том числе и о том, что является наследником. И никто не посмеет сказать ему об этом без команды - потому что знают, чем это для них закончится. И я уж точно не позволю вшивым разведкам каких-нибудь засраных макаронников или лягушатников греметь в свои дурацкие погремушки и наяривать камаринскую вокруг моего малыша. Никому не позволю манипулировать наследником русского престола, плести вокруг него свои, с позволения сказать, "интриги". Я их просто слопаю с гречневой кашей, Иосиф Виссарионович. И всё, чего я хочу - это поставить за его спиной по-настоящему великую державу, единственную, которая заслуживает настоящего наследника после великого Сталина. Единственную державу, которая может что-нибудь удержать. И его - поставить перед нею. И не просто так - взять и поставить, как пешку. Нет. Заставить послужить этой державе. Узнать её, почувствовать. А потом - получить из ваших, Иосиф Виссарионович, рук, как величайшую драгоценность, с полным осознанием ответственности за передаваемое, по единственно возможному праву - праву наследника из царского рода. А теперь вы, конечно же, хотите спросить, что буду делать при этом я. Отвечу, Иосиф Виссарионович. Я постою в сторонке и полюбуюсь, как это волшебное действо будет происходить. А потом трижды облобызаю моего малыша, по старинному русскому обычаю, который даже много старше православия, и отчалю к себе. В Аркадию. Чтобы никого своим присутствием и жутким взглядом не смущать. Все и так будут знать, что всё произошло по праву и по правилам. И я вижу, вы мне опять не верите.

– Нет. Допустим. Это не ваш сын, вы слишком молоды. Сын вашей… женщины, которую вы любите?

–Как же тяжко с вами, Иосиф Виссарионович, - притворился донельзя уставшим Гурьев.
– Два вопроса. Первый. Если вы на самом деле кого-нибудь очень сильно любите - захотите ли вы его, её или их ребёнка - пытаться сделать русским царём? Только честно. Перед собой - не передо мной. Представили?

– Да, - усмехнулся Сталин.
– Представил.

– Отлично. А теперь представьте меня - в роли принца-консорта. Принц-консорт - это муж королевы, царствующей или королевы-матери, сам не царь и не король, а какой-нибудь гусарский полковник из недоделанных герцогов, бабник, пьяница и рукосуй, снедаемый глубочайшим чувством собственной ненужности и никчемности. Его баба, которую он дерёт, как сидорову козу, ставит раком, где ему вздумается - королева, а он - никто. И зовут его - никак. Это пикантно, это будоражит и горячит кровь - первые год-два. А потом - всё. Чтобы вам стало ещё веселее, представьте в этой роли себя. Представили? И как - что получилось?

Сталин молчал. Опять, как-то по-новому разглядывая Гурьева, он сидел, откинувшись на спинку стула, положив изуродованную артритом левую руку на сгиб локтя правой и слегка поглаживая усы большим и указательным пальцами здоровой руки. Несколько раз мелко-мелко, едва заметно, покивав, он изменил позу и вновь потянулся к трубке:

– Да. Не ваша роль. Совсем не ваша. Переходите, пожалуйста, к сути, Яков Кириллович.

– Сейчас, Иосиф Виссарионович. У нас ещё есть около… чуть более двух часов. Я же знаю, что вы не спите по ночам. Тоже старая привычка, ещё со времён подполья… И вам, конечно же, интересно, кроме всего прочего, зачем я вас охмуряю. На самом-то деле, это совершенно очевидно - больше некого. Все остальные - любой из них - ни на что не годны. Они, увидев меня, либо ничего не поймут и уделаются со страху, либо необычайно воодушевятся и начнут крушить всё подряд вокруг себя. Или, того хуже, бегать хвостиком за мной и поминутно заглядывать в личико: а это как, Яков Кириллович? А вот это? А вот то? А что вы по этому поводу думаете? Это же настоящий ужас. Кошмар. Я ненавижу идиотов, Иосиф Виссарионович. Вы - совсем другой. Кое-что зная о вас, наблюдая за вами, я понял: вы - вовсе, в отличие от остальных, не безнадёжны. В вас нет этого тупого самодовольства всезнайки, как в Троцком, нет трусливого соглашательства Каменева-Зиновьева, нет восторженного идиотизма Бухарина. Вы сохраняете хладнокровие в самых, казалось бы, безнадёжных цугцвангах. И вы хотите учиться. Вас гложет чувство несоответствия и потребность это несоответствие устранить. Но у вас столько дел, вам нужно убить стольких врагов, что это поглощает все ваши мысли. И враги не кончаются. Они мельчают, мелеют - но не кончаются. И это вас ужасно раздражает. Невозможно остановиться, подумать как следует. Всё время нужно защищаться от врагов. Вы думаете: я решу это завтра. Завтра я подумаю о наследнике, третьего дня - о концепции. Только завтра, а тем более - третьего дня, будет уже неимоверно поздно, Иосиф Виссарионович. Надо будет срочно решать, торопиться, а это значит - делать ошибки. Государь не имеет такого права. А я, скажем, могу вам помочь уменьшить число ваших врагов. И внутри, и снаружи. Вы освободите свой разум от множества мелких технических вопросов - и многие ваши враги станут лучшими вашими друзьями, Иосиф Виссарионович.

– Как вы, - уточнил с улыбкой Сталин.

– Напрасно вы так, Иосиф Виссарионович, - мягко укорил его Гурьев.
– Я никогда не был вашим врагом - тем более, личным врагом. Я просто хочу помочь вам помочь мне. Политика - искусство возможного, а искусство невозможного - это дело любви. Враги, ставшие друзьями. Искренними друзьями, заметьте. И от вас не потребуется никаких шараханий, не нужно будет, в общем, ничего никому уступать. Даже мне. Тем более - мне. Не надо будет "менять курс". Это как вертеть рулём в автомобиле: резко закладывая, вы не едете прямо, а мчитесь зигзагами, насилуя двигатель, трансмиссию и так и норовя слететь в кювет. Вы никогда не видели, как настоящий профессионал ведёт машину? Кажется, он бездельничает. Сидит спокойно, руль только придерживает, и очень, очень редко трогает ручку трансмиссии. Он знает свою машину, и даже если не знает дорогу, то просто внимательно смотрит по сторонам. И я знаю свою машину. Свою страну. Могу научить ею пользоваться. Но рулить - это сами. Сами. Я наставник, Иосиф Виссарионович. Могу и вас научить - если вы, конечно же, захотите. Если ученик не хочет учиться - тогда всё, пиши - "пропало".

– Вам кажется, что я не умею? Что меня нужно учить?

– Всех нужно учить. Часто говорят - он сам ничего не умеет, потому учит других. Это верно лишь отчасти. Вы, например, усвоили несколько важных приёмов, и пользуетесь ими во всех случаях - даже тогда, когда этого ну ни в коем случае не стоит делать. Сейчас вы этого пока ещё не понимаете, но, надеюсь, в ходе наших бесед поймёте. И сделаете правильные выводы, а я вовсе не собираюсь вам их подсказывать. Сердитесь, да?

– А как вы думаете?

– Думаю, что сердитесь. Но - опять же, напрасно. Напрасно. Кто же ещё скажет вам такое, Иосиф Виссарионович? Самое большое, на что все они способны - это выпалить "не согласен, товарищ Сталин!", зажмурившись от ужаса в ожидании того, как его схватят и поволокут в подвал - убивать.

– Яков Кириллович. А ведь вы сами сказали - вы только что убили двух человек. А может, у них есть жёны? Дети? Старики-родители? Вы меня всё время стыдите - плохой Сталин, плохой. Убивает. Всех убивает. А сами?