Чтение онлайн

– Нет. А откуда это известно вам, Яков Кириллович?

– Мне известно множество вещей, кроме этого, Иосиф Виссарионович. Потому что я хочу получить назад свою страну. А для этого я должен знать невообразимое количество вещей. И должен вам помогать. Не исполнять слепо вашу волю, что весьма недальновидно, поскольку я умею предвидеть, - прошу простить за этот невольный каламбур, - а помогать. Вам нужна помощь. Я стану вам помогать. И это будет мне в радость. Будет приносить мне огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Ведь я знаю в деталях, как должна выглядеть моя страна, когда вы мне её вернёте, а вы - нет. И если я начну вам это объяснять - вместо того, чтобы с вами вместе это делать - мы поругаемся, и ничего хорошего у нас не выйдет. Ни вместе, ни по отдельности. Ведь человек начинает получать от власти настоящее удовольствие только тогда, когда понимает: результат его усилий будет вечным. А иначе - это пустая трата времени и сил. И когда вы увидите, как меняется ваша моя страна - конечно, не сразу, первые, самые первые, самые робкие, изменения проявятся года через три-четыре - вы войдёте в настоящий раж и вкус. Вам так понравится работать со мной, что при одной мысли обо мне на вашем лице начнет играть улыбка. И люди вокруг перестанут в ужасе таращить зенки, а станут смотреть на вас. И вам это тоже понравится.

– Всё же вы очень смелый человек, Яков Кириллович, - Сталин возобновил свой "маятник", ступая по-прежнему неслышно, прижимая к боку левую руку с трубкой.
– Да, очень смелый. Даже если вы не боитесь, - всё равно. Трус не может говорить такое товарищу Сталину. Откровенно предлагать товарищу Сталину, - товарищ Сталин, я буду вами манипулировать, и вам, товарищ Сталин, это будет нравиться, - Сталин посмотрел на Гурьева так, словно удивляясь его безграничной наглости.
– Надо, что ни говори, быть для этого смельчаком.

– Да, - вздохнул опять Гурьев, уже почти раздражаясь от невозможности дышать полной грудью в этом помещении.
– Я не зря не стал записываться к вам на приём, Иосиф Виссарионович. В этом случае вы не говорили бы ни слова, - и я выглядел бы совершенным идиотом. А сейчас я немного сбил вас с панталыку - и в результате вы хоть как-то реагируете. Это радует. А с чего же вы решили, будто я собираюсь вами манипулировать?

– Разве только что вы предложили не это?

– Конечно же, нет. Я всего-навсего предложил - иногда, когда будет необходимо, - говорить вам правду. Потому что вам уже начали врать. И будут врать ещё больше - тем больше, чем дальше. Чем больше вы будете стрелять этих подхалимов и карьеристов, тем изворотливее и изощрённее они будут учиться вам врать, мешать правду с ложью, подтасовывать, передёргивать, напускать статистического тумана и опутывать верноподданной паутиной. Так устроен человек - он приспосабливается даже к тому, что товарищ Сталин может в любую минуту его убить.

– Вы думаете, я этого не знаю?

– Вы можете сколько угодно знать об этом, Иосиф Виссарионович, но у вас нет способа от этого защититься. Вы не можете летать по воздуху, быть невидимым, слушать всё, что говорят и читать всё, что пишут. Вы не можете бесконечно множить контролёров и проверяющих, потому что у них тоже возникают потребности, интересы, групповщина и прочее. Вы в тупике, Иосиф Виссарионович. Я это уже вижу. Вы тоже видите, но не хотите признать, что в этой самой точке приходит конец вашему могуществу. Я повторяю - это тупик. И в рамках усовершенствования системы выхода нет. Вообще нет.

– А вы, значит, знаете выход.

– Да. Знаю. Правда, об этом пока ещё очень рано заводить речь. Более чем преждевременно. Эта система ещё поработает - ровно столько, сколько продлится ваша жизнь, Иосиф Виссарионович. То есть довольно долго. Но в рамках этой системы придётся пестовать ростки новой - иначе всё рухнет.
– Гурьев, чтобы не играть незавидную роль пассивного курильщика, вытянул из пачки на столе новую папиросу, и закурил.
– Это чепуха - якобы, Ленин оставил вам в наследство великое государство. Ленин оставил вам в наследство разорённую страну. Начатые Александром Вторым реформы забуксовали и остановились. Это привело к катастрофе - сначала пятого года, потом - четырнадцатого, а потом - семнадцатого. В России нужно было начинать всё с нуля. С самого начала. Это очень интересно, но очень трудно. Вы понимаете, людей очень трудно заставить делать то, что им не хочется. Выход очень прост: заставьте их делать то, что им хочется. И вы получите не просто власть - вы получите власть в великой стране. Существуют инструменты, которые позволят вам это сделать. Нужно лишь устранить одно-единственное препятствие.

– Только одно, - усмехнулся Сталин.

Раз, два, три, мысленно перевёл Гурьев дух. Начинаем.

– Знаете, Иосиф Виссарионович, в чём ваша самая большая беда? У вас огромное личное пространство. Представляете, что это такое?

– Что?
– переспросил Сталин.

– Личное пространство. У нормальных людей оно - у всех - разное, и, как правило, весьма небольшое. Метр - полтора от поверхности кожи. Всё, что вторгается в это личное пространство без ведома человека, воспринимается им, как смертельная угроза. Но это - у обычных людей. А у вас, Иосиф Виссарионович, оно просто гигантское. Оно не даёт людям жить. Не оставляет им места для собственного. Занимает весь предоставленный ему объём. Это очень плохо. Когда вы умрёте - а вы непременно умрёте, как умрут все остальные, ведь нет ничего вечного, даже вечные пирамиды Египта рассыпаются незаметно для глаза, - люди окажутся в пустоте. Без личностей, без обжитого личного пространства, удобного и обустроенного, которое должно существовать. Человек - удивительно адаптивное существо, Иосиф Виссарионович: он обживает, обустраивает даже чужое пространство, если ему не позволяют иметь своё. Именно это сейчас и происходит. А потом, когда вы умрёте, вы как будто бы выдернете у них из-под ног землю. Страшно ведь не то, что человек смертен: в конце концов, зная это, можно как-то приспособиться, что-то такое организовать - успеть. Страшно то, что человек иногда смертен от совершенно, казалось бы, идиотских причин: например, у него загустеет кровь, и сгусток, оторвавшись от стенки сосуда, развернётся и застрянет, перегородив весь поток. Как правило, это случается ночью. Смерть мозга - окончательная, необратимая - наступает примерно через семь минут. А человек, воображавший себя богом, ничего не успел. Ни подготовиться сам, ни подготовить других. Вот это - действительно страшно.

– Что-то в этом есть, - подумав, согласился Сталин.
– А вы всё время так рассуждаете о смерти, как будто не боитесь умереть. Вы бессмертны?

– Вряд ли, - Гурьев с сомнением покачал головой.
– Вероятно, я в состоянии прожить лет сто пятьдесят, но не уверен, что я этого захочу. Важно другое. Важно, что моё личное пространство тоже очень большое. Наверное, такое же огромное, как ваше. Но оно - как будто бы другой плотности. Оно заполняет пустоты между личными пространствами прочих. Если эти личные пространства притягиваются друг к другу, то моё, не давая им слиться, раствориться друг в друге, скрепляет их. А если они отталкиваются - не даёт разбежаться бесконечно далеко. Это называется - Равновесие, Иосиф Виссарионович, а я прозываюсь хранителем оного. И равновесие - это самая важная штука на земле, без которого невозможно вообще ничего.

– Получается, что я вам сильно мешаю. Так?

– Опять нет, - улыбнулся Гурьев.
– Смотрите, вы всё время пытаетесь нащупать меня, моё личное пространство, обрушиться на него, раздавить своим, ворваться в него и заполнить собой. А я вам не позволяю - я теку, ускользаю, огибаю, обволакиваю, выдавливаюсь - и вы ощущаете пустоту. Иногда это - неосознанно и оттого кустарно - получается и у других людей. Их тогда называют "скользкими". Вы, конечно же, знаете это слово и встречали таких. Но такого, как я - скользкого до полной бесплотности - вам пока не доводилось встречать. Ведь верно?

– Пожалуй, - Сталин снова сел напротив Гурьева и принялся выколачивать в очередной раз погасшую трубку.
– Пожалуй, что вы правы. И что же?

– Вы мне не мешаете, Иосиф Виссарионович. Лично мне - нисколько. Я в состоянии прожить так, что просто не буду вас замечать. А вы, соответственно - меня. А потом вы умрёте.

– Почему бы вам, в таком случае, не дождаться, пока я умру? Зачем всё это - сейчас?

– Потому, что в ожидании нет смысла, Иосиф Виссарионович. Тогда уже будет поздно. И сейчас уже многое поздно - нужно было начинать всё это лет двадцать назад. Сейчас вас не только поздно, но и вредно отстранять, а потом будет поздно что-либо делать. Сейчас - в самый раз. Есть отличный шанс. Послушный, дрожащий от ужаса аппарат. На самом деле, можно ужаса ещё подпустить, важно не передозировать. Ещё не случилась война. Ещё жив дух народа - свёрнутый в бараний рог, но живой. Есть задел по индустрии - без этого невозможна держава, империя. Это начиналось уже несколько раз, но всегда наталкивалось на какие-то досадные вещи, которые стоит хорошенько рассмотреть, чтобы обойти их и двигаться дальше. Я говорил уже - я могу переждать вашу жизнь на острове, куда не ходят корабли и не летают самолёты. Но мне будет скучно, невообразимо скучно. И вам будет очень скучно. Одиноко и скучно. Ведь вы даже не умеете развлекаться. Вы не знаете, как это, а, главное, зачем. А я, например, могу предложить вам один из самых великолепных человеческих досугов, доступных мужчине - долгий, очень долгий разговор двух неглупых людей у камина, с трубкой и хорошим, настоящим коньяком. Нечасто - однообразие быстро надоедает. Как раз в таких дозах, чтобы выработать вкус к подобному времяпровождению, но не перебрать.

– Ну, допустим, - Сталин тщательно раскурил трубку и, выдохнув дым, кивнул.
– Такая роскошь, вы правы, мне незнакома. И о чём же мы будем с вами беседовать? Ведь вы хотите именно себя предложить в такие собеседники?

– Пока лишь себя. Но, со временем - возможно, если всё получится - со временем, услышав от меня, как вы мудры, дальновидны и осторожны в суждениях, к вам на огонёк, вот так, посидеть у комелька, выкурить трубочку или сигару, выпить бренди или кофе с рижским бальзамом, заглянут Пий Одиннадцатый и маршал Маннергейм, Хирохито и Эдуард Восьмой, Рузвельт и какой-нибудь будущий немецкий канцлер, а может, как знать, и король. Поговорить или помолчать, не суть важно, - ведь этим людям тоже ужасно не хватает таких минут. Конечно же, абсолютно инкогнито. Чтобы никто не мешал им и вам. По-моему, это не очень плохая идея.

– Вы хотите сказать, что говорите с ними, как со мной?

– Я не стану вам врать, Иосиф Виссарионович. С кем-то из этих людей я общался - и, как говорится, Бог даст, буду ещё общаться лично. С кем-то - посредством своих друзей. С кем-то я не смогу пообщаться вовсе. Дело не в этом. Дело в принципе. Вам легче - не нужно вламываться среди ночи, прорываясь сквозь кордоны охраны, убивая людей. Нужно просто захотеть. А сейчас - давайте представим, что всё уже утряслось, и мы сидим с вами у того самого камина, у того самого комелька. И говорим. О доблести, о подвигах, о славе… О будущем. О мире. О том, как нам всем вместе научиться удерживать его в равновесии. О том, например, что у всякой страны, у всякого народа тоже есть личное пространство, которое невозможно представить себе просто как совокупность личных пространств, - это что-то иное, на другом уровне, смысловом и бытийном. Поэтому - у всякой страны есть границы. Есть границы и у империи - ведь смысл империи не в том, чтобы раздуваться до бесконечности, а в том, чтобы удерживать мир, закон и порядок. Империя - это мир. Чтобы состояться империей, совсем не обязательно иметь непрерывную территорию - иногда достаточно языка, экономики и некоего единого, общего для всех, понимания смысла. Такова империя британцев, и они уже подошли совсем вплотную к осознанию простого факта: совершенно незачем распыляться, истощать народ и казну, держа собственную администрацию в каждом Богом забытом уголке империи. Достаточно определить смысл, установить его, скрепить языком и связью - и всё заработает. Не сразу, постепенно, шаг вперёд, два назад, шаг в сторону, два - снова вперёд. Это нормально, потому что человеку неведомо будущее, и это тоже - правильно. Будущее возникает в голове, и оно будет таким, каким человек его устроит - вместе с другими. Если векторы совпадут - получится хорошо, красиво, удобно. Если нет - будет бардак, несуразица. Всё это можно научиться видеть, достаточно просто смотреть открытыми глазами. И не мешать естественному ходу вещей, но осторожно, аккуратно направлять его.
– Гурьев вдруг умолк и улыбнулся: - По вашим глазам, Иосиф Виссарионович, я вижу, что вы хотите спросить, - не сумасшедший ли я? Нет. Это не сумасшествие. Это называется совсем по-другому. Просто я ни на кого не похож, и это безумно интересно. О! Вы улыбнулись, Иосиф Виссарионович! Ай да Яков Кириллович. Ай да сукин сын, - Сталина рассмешил! Да не пошлым еврейским анекдотом - по-настоящему рассмешил. По-настоящему - это когда человек, пусть на кратчайший миг, но забывает о существовании всего остального, кроме того, что его рассмешило. И когда человек смеётся, он не боится. И раз Сталин смеётся над Яковом Кирилловичем - Сталин больше не боится Якова Кирилловича. Сталину стало интересно. Сталин ещё помнит, что Яков Кириллович убил двух его охранников, но это был другой человек - человек, которому мешали пройти туда, куда ему очень нужно было пройти. И Сталин уже вовсе не так безоговорочно желает раздавить и сожрать этого странного молодого человека. Не правда ли, всё это невероятно интересно, Иосиф Виссарионович?