Чтение онлайн

– Зачем всё это, Гур?! Зачем?!

– Сильная Россия - залог Мирового Равновесия. Держава Удерживающего - мир для всех, мир на тысячу лет. Мирная, неагрессивная, не стремящаяся никого задавить и подмять под себя - но сильная. А слабая Россия - это хаос и смерть по всей планете. Такова цена, Дашенька. Слышишь, Андрей? Единственная цена, невозможная цена - она такова.

Девушка долго молчала. Потом проговорила - голос её звенел и дрожал от слёз:

– Это очень страшно, Гур. Очень-очень.

Гурьев посмотрел в её чёрные от горя глаза и кивнул:

– Я знаю. А теперь - это знаете вы.

– И что же нам делать? Зачем мы? Для чего нужны мы?!

– Вам и самим известен ответ, но я его всё же озвучу. Именно вы будете своим существованием, своим примером, а если надо - то своей властью строить ту самую систему отбора лучших на благо всех. Без вас она невозможна. И вы обязательно справитесь. Вам предстоит хранить эту державу тысячу лет. Смирять похоть сильных к слабым. Смирять зависть слабых к сильным. В державе ста пятидесяти языков и двухсот миллионов судеб только царь вправе сказать последнее слово, потому что всем угодить, сделать всем хорошо - невозможно. Царь есть суд. Суд есть равновесие. Равновесие - условие продолжения жизни. На этой земле. Под этим небом. Под этим солнцем.

Москва. Кремль. Май 1941 г.

– Ничего не случится, - Гурьев посадил детей перед собой, посмотрел обоим в глаза.
– Ничего плохого случиться с вами не может. Хорошенько запомните это. Оба. Я вас выведу даже из ада, если будет нужно, а Кремль - это просто большая, к тому же - нами, нашими людьми охраняемая крепость. У нас всё есть. Городецкий вас будет ждать, подстраховывать. Вы войдёте и выйдете невредимыми, даже если всё окажется совсем не так, как я замыслил.

– Всё всегда бывает совсем не так, - вздохнула Даша. Городецкий, подумала она. Имя какое - как пулемётная очередь. Они все такие - и Гур. И Варяг. И Андрей. И я тоже - должна.

– Не в этот раз, - резко сказал Гурьев.
– На этот раз - всё будет так. Ничего не бойтесь. Если он хотя бы заподозрит, что вы боитесь - ничего не выйдет. Учтите - на вас сейчас смотрит весь мир, даже не подозревая об этом. В ваших руках - не только судьба этой страны, России, но и всех остальных. Слышите меня? Понимаете меня?

– Слышим и понимаем, Гур, - Даша взяла Андрея за руку, положила себе на колено.
– И слышим, и понимаем. Понимаем, что ты чувствуешь. Правда, Андрюша?
– Андрей кивнул.
– Вот. Гур, мы справимся. Должны - значит справимся. Всё.

Всё, подумал Гурьев. Действительно - всё. Сделано - всё. Теперь - или да, или нет. Теперь, когда сделано всё, что можно - случится, чему суждено. И мы с этим обязательно справимся.

Сталин долго изучал "объективки", тасовал фотоснимки, перекладывал бумаги, раскладывал их на столе, снова подносил к глазам. Долго, - бесконечно долго. Потом - долго читал записку Андрея. Поднялся, вышел на свою "тропинку" и возобновил по ней вечный бег. Интересно, подумал Гурьев, сколько вёрст протоптал по этому коврику товарищ Сталин за столько лет? Наверное, уже до Луны можно дотопать. Сталин остановился:

– Восемь самолётов сбил? Восемь?

– Да.

– И подлодку? Большая подлодка?

– Там приложение есть, Иосиф Виссарионович. Да, серьёзная. С зенитной пушкой и пулемётом. У него был установлен прибор для прицельного ночного бомбометания, новейшей разработки. Очень точно бомбу положил, прямо в рубку, а потом - видимо, детонация торпед, или что там - трудно сказать. Сильно не разбирались - война.

– Что за прибор? Есть такие у нас?

– Есть, есть, Иосиф Виссарионович. Сами такой сразу не сделаем - не хватает пока технической культуры, всё-таки очень тонкая оптика. Но закуплены в нужных количествах, заказаны. Всё в порядке.

– А самолёт? Самолёт хороший?

– Самолёт - самый лучший, - улыбнулся Гурьев.
– Люди, которые его собирали, надлежащим образом проинструктированы. Там каждый винтик, каждая заклёпочка - под микроскопом изучены и сто раз перепроверены. Специальным аэродинамическим лаком покрыт - почти на четыре процента выше скорость против паспортных данных. А четыре процента в бою - сам знаешь, что такое, Иосиф Виссарионович. Это же мой мальчик. Мой малыш. Твой Наследник. У него всё - самое лучшее. И прицел, и самолёт, и бомбы, и ведомые - всё по самому высшему разряду. А с этой подлодкой - ну, просто вообще, как нарочно. За неё сразу два ордена получил: "Крест Виктории" и "Крест за выдающиеся лётные заслуги". В общем, да, красиво вышло.

– Красиво?
– спросил Сталин. Подозрительно тихо спросил. Потом - согласился: - Да. Красиво. Кто ему разрешил?

– Что?

– "Что"?! Воевать - кто разрешил? Летать - кто разрешил?!

– Никто.

– Никто. Понятно. Никто.

– Никто, Иосиф Виссарионович, - спокойно подтвердил Гурьев.
– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но ведь и ты понимаешь - ту самую, очень простую вещь. Он - человек. Воин. Настоящий воин. Я его таким сделал. И при этом он - мальчик, ему восемнадцать лет. Страна, в которой он вырос, ведёт войну. Это не просто какие-то там рыцари-бароны лужок не поделили - это с Гитлером война, с Гитлером, война против врага, настоящего врага, который ненавидит и жаждет разрушить, уничтожить всё то, что он, мой малыш, - как ты, как я, - любит и ценит. Все его сверстники, все, кто способен держать оружие - на войне. А он будет сидеть в подвале? Да, потерять такого человека, такого невероятно важного, единственного человека - не просто трагедия. Чтобы верно назвать это - нет слов ни в одном языке. А как ты ему запретишь? Скажешь - ты такой замечательный, уникальный, тебе нельзя? А кругом - не просто война, а - такая. Друзья воюют. По товарищам, павшим в бою, тризну справляют. А он - будет сидеть, смотреть на это? Не можешь ты мужчине, солдату, запретить защищать то, что ему дорого. Долг и честь. Есть такая штука, Иосиф Виссарионович, - химия. Таблеток от храбрости не существует. А он - с пелёнок небом бредит. С четырнадцати лет за штурвалом. Каждый день. Это не лечится.

– Я знаю. Знаю. И ты - не попробовал? Ни разу - не попробовал?

– Нет. Конечно, мне было страшно. Не просто страшно - я не жил всё это время, хоть и знал, что ничего с ним не случится. Умом знал - а сердце… Но запретить - не имел права. Потому что человек, юноша, мужчина, солдат, которого мама-папа - сестричка с наставником - воевать не пустили, - это конченый человек. Живой покойник. И государя из него не выйдет. А так - всё получится, Иосиф Виссарионович. Конечно, у государя - иные обязанности, и долг его - не саблей махать, это ясно. Но он пока - не государь. Он просто отважный и чистый мальчик. Ни пятнышка на нём. Понимаешь, Иосиф Виссарионович? И только ты, своей страшной властью, которую ты выгрыз из глоток у всех остальных, - только им, только сделав его государем, можешь спастись. И страну спасти. Державу, империю. Если ты не сделаешь - никто после тебя не осмелится, не сдюжит. Кишка тонка. А ты - можешь. Значит - должен. Делай, что должен. И тогда - случится, чему суждено.

– Да. Прав ты, прав. Опять - прав. Всегда прав. Прямо как товарищ Сталин. Пусть заходит. Оба пускай заходят.

Есть Бог, подумал Сталин. Есть. Он повернулся к открывающейся двери, посмотрел, как мальчик и девочка входят - волнуются, конечно, волнуются, он видел, умел это видеть, умел хорошо, - и увидел, что мальчик и девочка волнуются правильно, по-хорошему волнуются, по-настоящему. И обрадовался. Поздоровался тепло, по-сталински тепло, как он сам это про себя называл, - мальчику руку пожал, отметил - крепкое пожатие, тёплое, рука сухая, сильная, хорошо; девочку тоже подержал за руку, - рука прохладная, приятно, по-женски прохладная, не дрожит, не суетится; очень, очень милая девочка, глазки какие синие, подумал он. Отпустил, сделал широкий, гостеприимный жест - присаживайтесь, будьте как дома. Искоса на Гурьева посмотрел - этот, как всегда. Пушкой его не пробьёшь. Ничем не пробьёшь. Всегда всё знает, что ни спросишь - всегда ответит. Ни разу не было ещё такого: Сталин спрашивает, а Яков Кириллович не может ответить. Всегда, всегда отвечает. Если бы такого, ещё одного, - хотя бы. Нету. Негде взять. Городецкий хорош тоже, очень хорош. Но без Якова Кирилловича - нет, не потянет. Не потянет. Тоже - не Сталин.

– Расскажите мне о Вашей поездке, Андрей Вениаминович, - Сталин "маячил", как обычно, неслышно ступая, прижимая изуродованную руку с зажатой в ней погасшей трубкой к кителю.
– Мне Яков Кириллович сообщил в общих чертах. Хочу теперь услышать от вас.

– Это невозможно себе представить, Иосиф Виссарионович, до тех пор, пока сам не увидишь, своими глазами, - тихо заговорил юноша и посмотрел на Дашу, которая быстро кивнула несколько раз в ответ на его взгляд.
– Страна - бескрайняя, в ней действительно дышится полной грудью. Это было очень правильное решение, и я благодарен - и вам, и Якову Кирилловичу - за то, что у меня появилась такая возможность и за то, что её удалось осуществить.