Чтение онлайн

Слушая точные, хлёсткие, злые характеристики, которые давал "вождям" Городецкий, Гурьев с радостью убедился - нет, не потерял Варяг своей бульдожьей хватки. Наоборот - отточил. Заматерел, в аппаратных играх закалился, обуглился. Хорош, подумал Гурьев. Хорош. Именно то, что нужно.

– А ты что курируешь-то сейчас?

– Наркомтяж, наркомсред…

– Что?!
– скривился Гурьев.

– Что?!
– не понял сначала Городецкий.
– А-а… Наркомат тяжёлой промышленности и наркомат средней промышленности.

– Вот, - удовлетворённо кивнул Гурьев.
– А ещё лучше - министерство. А то развели, понимаешь, эсперанто - центропуп замкомпоморде[85]. Без шкалика и не выговоришь.

– Привыкай, - пожал плечами Городецкий.

– И не подумаю. И вас всех отучу. Ладно. Поехали дальше.

Слушая Городецкого, Гурьев рисовал в крупноформатном альбоме кружочки, квадратики, треугольнички и ромбики, соединял их стрелками, пунктирными линиями и просто линиями разной толщины. Лекция по цековско-кулуарному взаимодействию продолжалась, с тремя перерывами на кофе и папиросы, до глубокой ночи. Гурьев изредка кивал, задавал наводящие вопросы, и выпустил Варяга лишь тогда, когда с того слезла последняя шкура. Городецкий рухнул в кресло и расстегнул пару верхних пуговиц на френче:

– Всё. Спёкся Варяг. Ну, ты и волкодав, Гур!

– Так ведь жить хочется, Варяг. Очень сильно как-то в последнее время.

Он перетёк в вертикальное положение, переместился к подставкам. Увидев, как расширились у Городецкого, не успевшего отследить его перемещений, глаза, усмехнулся:

– А ты говоришь - волкодав. Волколак я, а не волкодав.

– Да уж.

– Ладно, это нюансы, - Гурьев укрепил лист со своими зарисовками на подставке и кивнул: - Подойди, Сан Саныч. Взгляни.

Городецкий шагнул к подставке, долго вглядывался в схему:

– И что? Запомнишь?

– Запомню, только что в том толку, Варяг? Это ведь временно всё. Даже более чем, - Гурьев взял Городецкого за локоть и осторожно подтолкнул обратно в направлении камина, после чего сел сам.
– То есть ты считаешь, что в лагере большевиков наметился настоящий раскол?

– Это не просто раскол, Гур, - Городецкий с наслаждением затянулся.
– Это очень серьёзно. Гораздо серьёзнее, чем прежние фракционные драчки. Это действительно полное, окончательное размежевание. Спор о том, что делать сначала - революцию в Германии, а потом коллективизацию, или сначала коллективизацию, а потом революцию в Германии, - закончился. Теперь вопрос совершенно по-другому стоит: мы обустраеваем Россию или ну её к чёрту. Мы русские или непонятно кто. Мы России станем служить или черт-те чем станем заниматься. Наплевать нам на то, что мы русские, или всё-таки мы будем об этом помнить.

– И возглавляет это течение, по-твоему, кто?

– Сталин. Это не по-моему, Гур. Это из всех его шагов, из всех вместе и каждого по отдельности, непреложным образом вытекает.

– А тонкошеие - за мировую революцию.

– Именно.

– Значит, не зря ты товарища Сталина напоследок преберёг. На закуску, так сказать, оставил.

– Угадал.

– Что ж, - Гурьев кивнул, посмотрел на Городецкого, и кивнул снова.
– Редкий зверь, Варяг. Редкий. Серьёзный. Я ведь и сам давно за ним наблюдаю, - он указал подбородком на сталинский портрет.
– Давай-ка, расскажи мне о нём - поподробнее.

Городецкий отложил папиросу и несколько секунд, словно не веря своим ушам, смотрел на Гурьева. Когда Варяг заговорил, лицо его пошло красными пятнами:

– Ты что же - со Сталиным воевать собрался?!

– Зачем же воевать, - задумчиво произнёс Гурьев.
– Воевать с ним, - если он на самом деле таков, как ты о нём думаешь, - отнюдь не следует. Но на слово тебе поверить - или ему - я, Бог свидетель, сегодня не готов. Надо с ним встретиться, потолковать. Личико почитать, в глазоньки заглянуть. Пощупать, чем живёт, чем спасается. Собери мне на него подробную объективку, Варяг. Хочу всё-всё о нём знать.

– Гур. Ты оху… С-с-с какого дерева упал, вообще?!

– Ах, да, я и забыл. Это же вождь. Товарищ Сталин.

– Это действительно вождь, Гур. Это Сталин. С ним ты не поиграешь.

– Я от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл. Ты, Варяг, подожди горевать. Давай мы с тобой о товарище Сталине побеседуем пока за папироской с кофейком, а там видно будет. Станем переживать неприятности по мере их поступления. И давай - знаешь что? Давай мы не будем сейчас о Сталине. Давай о державе поговорим. Представим себе: товарищ Сталин нам с тобой выдал полный карт-бланш и совершеннейшую индульгенцию - передним и задним числом.

– Это как?
– тихо спросил Городецкий.
– Ты о чём, Гур?

– Вот видишь, - укоризненно вздохнул Гурьев.
– Не подумал ты о державе, товарищ Городецкий. Всё о себе да о себе. Какой ты бедный да несчастный. Как ты коминтерновцев ненавидишь. Супостатов да антихристов. Злодеев несусветных. А? Признавайся.

– Виноват, ваше превосходительство. То есть - что это я?! Высокопревосходительство. Виноват.

– Именно что виноват. А ёрничать не нужно. Я серьёзно тебя спрашиваю, Сан Саныч. Даже более чем серьёзно. По глазам вижу - не думал ты об этом совершенно. Ты думал о том, как ты всю эту коминтерновскую сволочь будешь к стеночке ставить. Как станешь по ним из пулемёта "Максим" садить: та-та-та! та-та-та! та-та-та! Получите, мерзавцы! Получите! За Родину! За народ! За Бога! За царя! За Отечество! Ты думаешь: стоит их перебить - и тотчас же наступит благорастворение воздухов, единовременно и повсеместно. Ты спросишь - откуда я знаю, что ты думаешь именно так? Оттуда, Варяг, - я сам такой. Только вот я этим уже переболел, а ты, похоже - нет. Но я никаких претензий к тебе не имею: видеть эти хари, бирки эти, изо дня в день и выздороветь - нет, боюсь, и мне такое было бы не по плечу. Но - Варяг, всё. Надо выздоравливать. Я уже приехал. Я, собственно, затем и приехал, чтобы помочь тебе выздороветь. И друзьям твоим - а, значит, и моим. Давай лечиться, Варяг. Нельзя больше болеть. Действительно профукаем её, державу нашу. Слышишь меня?

– Слышу.

– Хорошо. Давай попробуем немного пофантазировать. Модель построить. Что будет, если Сталин с коминтерновцами схлестнётся?

– Резня, - хмуро уставился в пол Городецкий.

– Блистательная перспектива. А если Сталин проиграет?

– Резня, - повторил Городецкий тем же самым мрачным тоном.

– Ещё лучше, - усмехнулся Гурьев.
– Цугцванг какой-то получается, ты не находишь, дружище?

– Что ты предлагаешь?

– Обо мне и моих предложениях - после. Я свои предложения выскажу, но после тебя, Сан Саныч. Мне сейчас важно знать, что ты, Сан Саныч Городецкий, собираешься предпринять. А обо мне - немного погодя. Так правильно будет, честное слово.

– Ладно, - Городецкий, откинувшись в кресле и выпустив в потолок струйку дыма, медленно и тихо произнёс: - Если Сталин проиграет - конец России, Гур. Нельзя ему проиграть.

– Вот так всё трагично? И никого больше нет на всём свете, не на кого России надеяться - один только Сталин, и всё?

– Сейчас - один, и никого больше. Ты чего добиваешься, Гур?

– Я тебя дразню, Варяг. Чтоб раззадорить как следует.

– Ну, так тебе удалось, - Городецкий зло прищурился.
– Хочешь сказать, Сталин ничем не лучше? Если таковы твои мысли, ты ошибаешься. И если ты, давно за ним наблюдая, не понял, что он, Сталин, другой - ты слепец. Сталин - не Ленин, не Троцкий, не Каменев с Зиновьевым, не Бухарин. Плевать ему на мировую революцию. А на Россию - не наплевать. Вот так. Гур, я изменился. Если ты не увидел - говорю тебе это без всяких, открытым текстом.

– Я очень на это надеялся, Варяг, - кивнул Гурьев.
– Очень.

– Так что я выбираю Сталина, Гур. Из всего, что мы имеем сегодня - лучше Сталин, нежели кто-то ещё. Пока на слово мне поверь, а дальше - сам разберёшься, увидишь. Чтобы ты - не увидел? Такого просто быть не может. Понимаешь?! Нет никого, кто с ним рядом бы мог встать. Или, того паче, - вместо. И если бы я так на самом деле не думал - уж точно не стал бы говорить. Вот здесь, вот так, сейчас, - ни за что.

– Почему?