Чтение онлайн

– Вообще? Вообще я займусь тем, что там написано в этой вашей дурацкой газете. Поскольку сопротивляться, похоже, не получится, придётся возглавить. Будем, так сказать, восстанавливать Царство по чину Мельхиседека, наследство Приамова Дома, Государей Троянских, корень Кесаря Августа, кровь Давида, Царепророка-Псалмопевца. Как по-писаному. Только вот девочку мою, Рэйчел, я вам не позволю во всё это впутывать. Даже и не думайте и не надейтесь. В конце концов, есть ещё и мальчик.

– Там ведь сказано - Дети, Яков Кириллович, - осторожно заметил генерал, стараясь не встречаться с Гурьевым взглядом.

– А мне наплевать, - рявкнул Гурьев так, что на столе подпрыгнула посуда.
– Пророчества иногда не сбываются, или сбываются не целиком, - это вам, как человеку верующему, надеюсь, известно?!

– Известно, Яков Кириллович. Вы не кричите, Бога ради, тут стены - как бумага, ей-богу. Есть ещё и обратимые пророчества, но это, вы уж простите мою настырность и осведомлённость, к таковым не относится. Прямое - прямее не бывает.

– Извините, - понизил голос Гурьев.
– Извините. Но это пророчество - обо мне, и я сам буду решать, до какой степени я позволю ему сбыться.

– Не только о вас, - снова тяжко вздохнул Матюшин.
– Господи Боже, Яков Кириллович, да неужели же вы не понимаете, как я вам сочувствую?! Я даже не представлял себе, что вы так спокойно это перенесёте…

– Кто такой этот старец?

– Не хотите съездить к нему?

– Сначала к понтифику.

– Что?!?

– А Вы-то как, Николай Саулович? Не спасуете?

– Надеюсь, что нет, - сердито проговорил генерал.

– Ну, и славно, - Гурьев улыбнулся уже совсем обычной улыбкой.
– Так что за старец?

– Вы об Афоне вообще что-нибудь слышали?

– Слышал, но очень мало интересовался. И много там таких пророков обретается?

– Нет. Совсем немного. Собственно, старцы, монахи, - вовсе никакие не пророки. Просто вот это… Не очень понятно, что это вообще такое было. Я попробовал навести справки - пока ничего. Хотя я надежды не теряю всё-таки некоторые подробности разузнать. А зачем вам к понтифику?

– Да так, есть у меня к нему пара интимных вопросов. Знаете что, Николай Саулович?
– Гурьев посмотрел на Осоргина, свесившего набок голову, и поджал губы.
– Давайте переночуем как-то со всем этим, а завтра - будет день, будет и пища.

– Давайте, я вас провожу, - кивнул Матюшин.

Всю дорогу он гнал "ягуар" так, словно хотел взлететь. Оставив машину у крыльца, Гурьев стремительно вошёл в дом и направился в кабинет, бросив на ходу выскочившему навстречу Джарвису:

– Ванну, горячую. Немедленно.

– Да, сэр. Сию минуту, сэр.

Как же я распустился, в бешенстве и смятении подумал Гурьев. Джарвис-то тут при чём?! Нет, нет. Так нельзя. Ни в коем случае нельзя.

– Ванна готова, сэр.

– Спасибо, старина.

– Всегда рад служить вам, сэр.

Скинув одежду, Гурьев погрузился в горячую, исходящую паром, воду. Надо обязательно построить правильную, настоящую сауну, решил он. Где только найти стоящего печника, который… Проклятье. О чём я думаю?!

Он услышал лёгкие шаги, замершие у самого края огромной ванны. Рэйчел опустилась на толстый ковёр, сложив руки на бортик и утвердив на них подбородок:

– Что-нибудь случилось?

Гурьев молча отрицательно покачал головой.

– Я уже знаю, когда ты врёшь, - грустно сказала Рэйчел.
– Не понимаю, как, но знаю. Тебе рассказали обо мне очередную гнусность, и ты расстроился. Не поверил, но расстроился. Да?

Гурьев открыл глаза и посмотрел на неё. Рэйчел отстранилась и встала:

– Если не хочешь говорить сейчас, я могу подождать…

Как всегда, она ничего не успела сделать. Бесшумно, не уронив ни единой капли, Гурьев выбросил руку, и мгновение спустя её шёлковый халат лежал на полу, а Рэйчел осталась в одном полупрозрачном пеньюаре.

– Ненавижу всякие пуританские тряпки, - прошипел Гурьев и одним движением, буквально разорвав в клочки, содрал с Рэйчел этот шедевр белошвейного искусства, ничего общего с пуританизмом не имевший - скорее, наоборот.
– Залезай.

– Я…

– Залезай!!!

На какую-то долю секунды она испугалась, но, увидев в его глазах весёлое восхищение, смешанное с испепеляющим её желанием, победоносно улыбнулась и перебросила ногу через край ванны.

Он вошёл в нее так стремительно и так нежно, что Рэйчел вскрикнула. Совершенно не двигаясь сам и не давая двигаться ей, он вытворял такое, что первый, самый сильный и яркий, как молния, оргазм разнёс Рэйчел вдребезги меньше, чем через минуту. Она никогда в жизни не могла даже представить себе, что мужчина может… так управлять… своим лингамом. Что такое вообще возможно. Мыслимо. Вообразимо.

– Я обожаю твои глаза, Рэйчел. Нет ничего прекраснее, чем любить тебя, глядя в твои глаза. Не смей никогда закрывать глаза, когда я люблю тебя.

– Да.

– Я люблю тебя. Рэйчел. Слышишь?! Я люблю тебя.

– Это очень хорошо, Джейк, - прошептала Рэйчел, обнимая его, прижимаясь грудью к его лицу.
– Это очень, очень хорошо, Джейк, мальчик мой, потому что я тоже безумно тебя люблю…

Лондон - Мероув Парк. Июнь 1934 г.

На следующее утро, забирая Осоргина и Матюшина в поместье, Гурьев убедился, что оба офицера находятся во вполне приемлемой форме. Генерал изъявил желание остаться в городе - побродить в парке и подумать в одиночестве, и они договорились, что Осоргин заедет за ним вечером, дабы забрать его в Мероув Парк окончательно. По дороге домой Осоргин молча вёл машину, и только под самый конец, не выдержав, выпалил:

– Вы ей что же, Яков Кириллович - ничего не расскажете?

– Вы с ума сошли?!
– изумился Гурьев.
– Она же не позволит нам ничего делать.

– Вы думаете? Она же… любит вас, как… Она же вас просто боготворит…

– Именно поэтому, - Гурьев посмотрел на кавторанга с жалостью.
– Вы даже представить себе не можете, на что способна женщина ради сохранения того, что мы называем любовью.

– Если это мы "называем любовью" - что же тогда любовь, Яков Кириллович?!

– Любовь - это определённая последовательность окислительно-восстановительных химических реакций в организме человека, Вадим Викентьевич, - усмехнулся Гурьев.
– При этом вырабатываются особые вещества, называемые эндорфинами и феромонами, действующие на наши мозговые клетки. Феромоны отвечают за привлекательность одной особи для другой, как правило, противоположного пола. Эндорфины обеспечивают и продлевают то самое состояние, которое называют "любовным томлением". Иногда эта последовательность реакций происходит невероятно быстро, практически мгновенно - как это и случилось с вашим покорным слугой. При этом выброс феромонов и эндорфинов оказался настолько мощным, что состояние, в котором я нахожусь сейчас, продлится, по моим подсчётам, никак не меньше двадцати - двадцати четырёх месяцев. Дело в том, что разовый мощный выброс стимулирует другие, послабее, происходят как будто бы колебания, отдалённо напоминающие затухающие колебания струны. В общем, ранее мне уезжать никак нельзя, а то я ничего делать не смогу - ничего совсем. Только буду прутья решётки грызть, причём не фигурально, а самым что ни на есть буквальным образом. Эта химия - ох, Вадим Викентьевич… В принципе, вся эта химия рассчитана на то, чтобы мужчина и женщина соединились в пару и смогли вырастить ребёнка примерно до десятилетнего возраста. По ходу дела в силу вступают разнообразные факторы влияния среды, вроде законодательства, религиозных верований и предрассудков, неумения избежать нежелательных беременностей и тому подобные досадные мелочи. Всё это, по извечной склонности вида хомо сапиенс к постоянному нарушению бессмертного принципа Оккама - не множить сущности сверх необходимости - мы называем любовью. И ладно ведь, если бы только с одной любовью так дело обстояло, Вадим Викентьевич. А то ведь - всё, совершенно всё: и страх, и боль, и мужество с самоотверженностью. Всё. Ничего нет - одна химия.

Кавторанг резко затормозил, съехал на обочину и долго молчал, в ужасе глядя на Гурьева, прежде чем выдавил, наконец, из себя:

– И вы… О, Господи Боже! Это же даже цинизмом назвать нельзя… Это же - что-то вообще совершенно запредельное!!!

– Самое страшное вовсе не это, - грустно сказал Гурьев.
– Самое страшное - то, что мне нравится называть это любовью. И нравится думать: да, это любовь. И ещё я подозреваю, эти самые эндорфины включаются в обмен веществ. Так, что функционировать без них организм уже не в состоянии. И я очень, очень боюсь, Вадим Викентьевич: со мной произошло именно это. И с Рэйчел тоже. То самое, что случается, несмотря на химическую и сугубо материальную природу, крайне редко. В романтической интерпретации это называется очень возвышенно - любовь-судьба. Которая, как и жизнь, всегда одна. Так что вы, конечно же, понимаете: ничего, в том числе - ничего из сказанного вам, я ей не скажу. Точка.