Чтение онлайн

– Я думаю, у вас ещё осталось немного совести. Только поэтому. Идёмте дальше.

– Куда?

– Увидите.

Он привёл Чертока на могилу Пелагеи. У изголовья стоял временный деревянный крест. Гурьев достал из кармана кителя небольшую фотокарточку - старую, ещё дореволюционную, на которой Пелагея, с уложенными короной на голове блестящими косами, улыбаясь и глядя вдаль, совсем ещё девочкой, позировала перед камерой:

– Смотрите внимательно, Черток. Очень внимательно…

– Кто это?
– спросил Черток, глотая противный кислый комок в горле.

– Это - женщина, которая погибла, защищая меня, Семён Моисеевич. Толстопятов разрубил её почти пополам. Она принимала роды у сотен, наверное, здесь, в округе. И она любила меня, а я - её. Теперь её больше нет. Скажите мне, Черток, - ради чего?

– Я… - Черток, чувствуя, что не стоит ничего говорить, захлебнулся готовыми вырваться из него словами.

Гурьев кивнул:

– Я вас отпущу, Семён Моисеевич. Завтра. И позабочусь, чтобы вы невредимым перебрались за речку. Но вы поклянётесь мне, что ни на минуту - больше никогда в жизни - не перестанете думать. С этой минуты - больше никогда. Вы же видите - я ничего не говорю вам, не агитирую вас, не заставляю ни от чего отказываться. Я просто предлагаю вам задуматься и предоставляю такую возможность. Ещё одна ночь у вас есть, Семён Моисеевич. Всего одна ночь, чтобы подумать. Зачем вы делали революцию, комиссар Черток? Чтобы у людей была новая, яркая жизнь. А что вместо этого вышло? Думайте, Черток. Больше ничего от вас не хочу, вот совершенно.

– Почему я?
– одними губами прошептал Черток.
– Почему именно я?

– А с кем мне разговаривать?
– усмехнулся Гурьев.
– С Толстопятовым? С Фефёловым? Вы хотя бы читать умеете. У вас есть дети?

– Есть, - кивнул Черток.

– Сколько?

– Двое… А… А… У вас?

– Вряд ли у меня когда-нибудь достанет смелости на такой подвиг, как завести собственных детей, - Гурьев усмехнулся снова.
– Ладно, хватит на сегодня.

– Вы… Вы действительно… Собираетесь меня отпустить?
– всё ещё боясь поверить в то, что уцелеет, спросил Черток.

– Воин Пути никогда не нарушает обещаний, - спокойно сказал Гурьев.

– Воин Пути?!
– растерянно переспросил Черток.
– Что это означает?!

– Не забивайте себе голову ненужными сведениями, Черток. Когда-нибудь, возможно, узнаете. Сейчас это вам лишнее.

– А казаки?

– Что - казаки?
– Гурьев приподнял брови.

– Они ведь не позволят.

– Мои приказы и решения не обсуждаются, - мягко, как ребёнку, сказал Гурьев.
– Кажется, у вас была возможность в этом убедиться.

– Я… Я не понимаю… - жалобно проговорил Черток.
– Нет, нет, я совсем не понимаю… Кто же вы такой?!.

– Думайте, Семён Моисеевич. Думать - это полезно. Идёмте, у меня ещё дел полно.

Эту ночь Черток провёл, ни на минуту не сомкнув глаз. Ещё не рассвело, когда он вдруг забарабанил в дверь своего "домзака[13]". Один из караульных казаков, матюкнувшись, поднялся с лавки и подошёл к двери:

– Ну? Чего надо?

– Мне… - Черток проглотил комок в горле.
– Я должен срочно поговорить с вашим… командиром.

– Делов у атамана других нет, тока с тобой лясы точить, - хмыкнул казак.
– Спи, людей зря не булгачь. Утром нагутаришься.

– Мне необходимо с ним поговорить. По… Пожалуйста, - тихо добавил Черток.

Гурьев проснулся мгновенно. Выслушав сбивчивый доклад вестового, коротко кивнул:

– Хорошо. Приведите.

Гурьев несколько секунд смотрел на явно не знающего, куда себя девать, комиссара, потом наклонил голову чуть набок:

– Вы чувствуете, что должны что-то сделать. Но не понимаете, что. Я прав?

– Да, - хмуро сказал Черток, не поднимая глаз.

– Кто-то из латинян сказал - делай, что должен, и да случится то, чему суждено. Но вот только… По-моему, происходит совсем не то, что суждено. А это значит - мы все делаем вовсе не то, что должны делать на самом деле. Что скажете, Семён Моисеевич?

– Вы знаете, что нужно делать? Что мы все должны делать?

– Нет. Пока нет никакого плана, Семён Моисеевич. Пока.

– А будет?

– Не знаю.

– Но тогда…

– Делай, что должен, - Гурьев вдруг усмехнулся.
– Чем вам не план? По-моему, просто отличный план. Великолепный. Вы не думайте, что я на вас случайно набросился. Вы ведь не военный по сути своей человек, вы - учитель. Толкователь. Не так?

– Так…

– Вот видите. Вас использовали, мой дорогой. Вас - и таких, как вы. Использовали, как таран, как кистень, чтобы сокрушить империю. Использовали как силу, внешнюю по отношению к империи и народу, который её создал. Сначала империю последовательно и целенаправленно стремились отвадить от решения вашей проблемы. Делали всё, чтобы пар в котле создал давление взрыва. А потом - взрыв. Пока эта империя представляла собой помесь тюрьмы и казармы, её существование терпели. Даже то, что она расширялась, было им на руку. На более или менее сносное управление таким колоссом должны были уходить все ресурсы, все без остатка - и людские, и материальные. Но вот посудите сами. Как только начались перемены… Как только империя перестала пожирать ресурсы и начала ими пользоваться… На нас обрушился целый град ударов. И мы не выдержали. Мы повалились. Видите эту картинку? Я - вижу.

– Использовал - кто? Вы имеете ввиду Парвуса[14]? Нет, ну, в самом деле, не можете же вы верить во всю эту…

– Верить? Зачем же верить, если существуют факты, Семён Моисеевич? И Парвус, и немецкий Генштаб, - все они тоже были, как мне кажется, марионетками. Хотя и имели весьма значительную свободу манёвра. Но эта свобода была в том, "как", а не в том, "что".

– Зачем?! Ну, даже если принять эту вашу идею?!

– Я не знаю. Зачем-то. Кому-то мы сильно мешаем. Я вовсе не твержу о каком-то заговоре банкиров или мировых держав против русского народа-богоносца, как это может сейчас показаться. Совсем о другом я думаю.

– О чём?!

– О том, что всё это слишком долго продолжается, Семён Моисеевич. Слишком долго, значительно дольше одной человеческой жизни. Это ведь не вчера заварилось, и даже не в семнадцатом и не в пятом, как некоторым представляется. Лет двести с гаком всё это тянется, если не дольше. У вас нет такого желания - разобраться? Кто, зачем, почему, с какой целью и для какой такой радости?

– И вы, сами, - не знаете?!

– Не знаю. Не знаю до такой степени, что даже мыслей по поводу никаких нет. В любом преступлении всегда следует искать того, кому оно выгодно. А у нас получается, что никому. И если и есть выгода, то столь кратковременная и смехотворная по сравнению с утраченным спокойствием и направлением развития, что даже говорить о ней как-то даже совестно, право. И всем нам, Семён Моисеевич, следует над этим весьма крепко размышлять. А главное, неустанно. Я вас не убедил?

– Н-нет… - с мучительным выражением лица проговорил Черток.
– Не то, чтобы не убедили. Я ведь тоже не понимаю… Знаете… Я передумал столько всего… Мы ведь и в самом деле иначе представляли себе… А потом… Всё кажется, что одно за другое… Сначала - врагов революции необходимо уничтожить под самый корень. Это же закон любой революции, разве не так?! А враги эти… Никак не заканчиваются. Что же это?!

– Несознательные какие люди, - подпустил шпильку Гурьев.

– Я серьёзно, - не принял шутки Черток.
– Может, не в одной только сознательности или несознательности дело? Что-нибудь ещё за этим есть? Я не знаю, насколько вы себе представляете…