Чтение онлайн

– А почему - Глинки-то?
– опомнился вдруг Городецкий.

– Яков Вилимович Брюс - говорит тебе это что-нибудь?

– Ну, кроме того, что вы с ним тёзки, я немного знаю, - пожал плечами Городецкий.
– Птенец гнезда Петрова, так их, вроде бы, называли? Фельдмаршал, кажется…

– И это, дружище, и это. Но не только. Место здесь особенное - ещё с Брюсовых времён якобы заколдованное. Именно то, что нам нужно - тишина и покой способствуют размышлениям.

Гурьев шагнул за ограду, и Городецкий, хмыкнув, последовал за ним.

– Эй!
– громко окликнул Гурьев, останавливаясь в паре метров от крыльца.
– Есть кто живой?

Минуту, другую никто не отзывался. Потом раздался надтреснутый голос - рука Городецкого невольно потянулась к пистолету за брючным ремнём:

– Ну? Кого нелёгкая ещё принесла?

– Того самого. Выходи, покажись, - человек, зверь лесной, дух честной.

Дверь распахнулась - так же бесшумно, как и калитка - и на пороге появился сгорбленный старикан со всклокоченной седой бородёнкой, в кацавейке, рубахе навыпуск, перехваченной ремешком, картузе, плисовых штанах и сапогах "всмятку". Приложив ладонь к бровям, всмотрелся в гостей:

– Хто ето? Не признаю…

– Да будет вам, Игорь Валентинович, - усмехнулся Гурьев, с удовольствием оглядывая сторожа-смотрителя усадьбы.
– Свои это. Свои.

Перемена, произошедшая со "стариканом", без всякого преувеличения, потрясла Городецкого. Сейчас перед ним стоял не старый подагрик, а пожилой, но ещё полный сил бывший - да полноте, бывший ли?!
– офицер, ротмистр, а то и бери выше - полковник, не утративший ни выправки, ни жёсткого, пронизывающего, свинцового взгляда. И взгляд этот, обращённый на Городецкого, говорил: с каких это пор, Яков Кириллович, у вас большевички-советчики-комитетчики в своих числятся?

– Здравия желаю, Яков Кириллович, - произнёс "старикан", поднося руку к своему нелепому картузу и так щегольски выпрямив ладонь при отдании воинской чести, что у Городецкого возникло ощущение - не картуз это, а парадная каска выпускника Пажеского корпуса.
– С возвращением. Прикажете завтрак?

– В малую столовую, с камином, - кивнул Гурьев.
– Познакомьтесь. Городецкий, Александр Александрович, работник аппарата ЦК.

"Старикан" ловко спустился с крыльца, подошёл к Городецкому, протянул руку:

– Глазунов, Игорь Валентинович. Лейб-гвардии его величества кавалергардского полка ротмистр, временно в отставке. Городецкий Александр Арсеньевич - не родственник ваш?

– Так точно. Отец, - кивнул Городецкий, пожимая протянутую руку.

– Добро пожаловать в наши палестины, - улыбнулся ротмистр, давая улыбкой этой понять, что Городецкий признан таки "своим". И повернулся к Гурьеву: - Четверть часа, Яков Кириллович, с вашего соизволения. Проходите, пожалуйста, располагайтесь.

Кивнув ещё раз, Глазунов скрылся за дверьми. Городецкий посмотрел на Гурьева бешеным взглядом и пробормотал:

– Это что?!

– Это старая гвардия, Варяг, - тихо ответил Гурьев.
– Такие там тоже были. Не только буржуазно-помещичье отребье, разложенцы-кокаинисты, декаденты всякие, с моноклями. Вот такие - были тоже. Знаешь, как трудно таких найти? А потом - удержать? Спрятать?
– И вздохнул: - По глазонькам твоим вижу - знаешь. Хорошо знаешь. Ну, чего столбом встал? Идём.

Шагая по коридору - бесшумно, стремительно - Гурьев вдруг остановился, толкнул рукой створки двери одной из комнат. Они распахнулись, и он шагнул внутрь. Городецкий, помешкав, вошёл следом. Гурьев медленно обвёл комнату взглядом, приблизился к кровати в глубокой нише, одним движением стянул покрывало и, скомкав, поднёс к лицу. И, опустив, произнёс тихо, с горечью:

– Нет. Нет больше запаха. Выветрился. Жаль.

– Какой запах?
– тоже едва слышно спросил Городецкий, ощущая в горле странную сухость.

– Запах, - сказал Гурьев, глядя поверх головы Городецкого.
– Запах. Ты знаешь, Варяг, как пахнет женщина, которую ты только что любил на всю катушку? И которая только что любила тебя? Знаешь? Помнишь? Или - не знал никогда, да ещё и забыл?

– Ты что?! Спятил?!
– сердито спросил Городецкий.

–Ты смотри у меня, Варяг, - произнёс Гурьев, втыкая в Городецкого такой взгляд, от которого у Варяга волосы во всех мыслимых и немыслимых местах встали торчком, как у ежа иголки.
– Смотри у меня. Мы - люди. Мы всё обязаны помнить. Ничего не забыть. И людьми остаться. Понял меня?

– Понял, - помолчав, кивнул Городецкий.
– Я тебя понял, Гур.

"Британник" (Трансатлантическая компания "Белая звезда", линия Нью-Йорк - Ливерпуль). Март 1934 г.

Шторм начался ночью. Гурьев проснулся, ощутив начинающуюся продольную качку, чертыхнулся про себя. Он собирался поспать до утра без всяких приключений и будильников, и шторм нарушил его планы. Ещё раз вздохнув, он выглянул в окно каюты. Луна и звёзды были закрыты тучами, и, кроме заливаемой потоками воды сверху и снизу палубы, ему не удалось ничего разглядеть. Гурьев сел на кровати - койкой или шконкой это сооружение назвать язык не поворачивался - и потянулся рукой к выключателю ночника.

Он беспокоился о Рранкаре. Беркута нельзя было взять на борт - полная демаскировка плюс подозрения: в газеты уже просочилась версия о "гигантском орле-людоеде". Кроме женских слёз, Гурьева по-настоящему бесила, пожалуй, только человеческая глупость, особенно тогда, когда выражалась в виде неумеренного преумножения сущностей. Нельзя было написать просто "большой орёл", подумал он. Непременно - "орёл-людоед", да ещё и "гигантский". Почему не стая орлов-людоедов? Ах, орлы не летают стаями? А что, вам об этом известно? Какая поразительная осведомлённость.

Рранкар летел сложным маршрутом - через канадский Ньюфаундленд, Баффин, гренландское и исландское побережье, Фарерские и Шетладские острова и, по его расчётам, должен был оказаться в районе Лондона не позже, чем через шестнадцать - семнадцать дней. Гурьев строго-настрого запретил ему попадаться на глаза людям, лететь только в светлое время суток, в хорошую погоду и не слишком высоко. Умом Гурьев понимал, что беркуту, в общем-то, никакая опасность не угрожает - и не такое видали, да и скорее Рранкар сам напугает кого-нибудь до смерти. И всё равно - на душе было неспокойно. Гурьев сосредоточился, чтобы ощутить эмоциональную волну от птаха. Убедившись, что Рранкар в безопасности и дремлет, отдыхая, он оделся и покинул каюту.

Гурьев вышел на самую верхнюю палубу, до которой мог добраться, не вступая в объяснения с вахтенными. Темнота, усугублённая облачностью и плохой погодой, плотно окутывала судно. Огромные волны, раскачивая корабль, ударялись в его нос и рассыпались по обе стороны форштевня дождём крупных брызг. Баллов пять, не меньше, подумал Гурьев. Наверное, штафиркам и впрямь кажется это штормом. Но мы, флотские, усмехнулся про себя он, не станем называть так заурядную качку. Чтобы не накликать настоящую бурю. Морской болезнью он не страдал, но сидеть ночью в каюте в одиночестве ему не хотелось. Ни одно из предлагавшихся на лайнере развлечений для пассажиров первого класса его не привлекало, особенно сегодня. Кроме того, Гурьев решительно не представлял себе, с чего он станет начинать в Лондоне. Ему требовался пропуск в общество, это Гурьев понимал прекрасно. Деньги? Ну, что - деньги. Денег навалом. Но ке, как говорится, фер? Фер-то ке?