Чтение онлайн

Собственно говоря, сегодня наиболее остро стоит только одна территориальная проблема – это Курилы, в отношении которых Япония то и дело пытается предъявить нам претензии. Но с моей точки зрения, японцы используют эту тему во внутриполитических целях. Полагаю, что никто в Японии всерьез не может рассматривать возможность вернуть себе эти территории.

Это очень опасная, обоюдоострая вещь – пересмотр территориальных итогов Второй мировой. И я не думаю, что это грозит нам в каком-то даже самом отдаленном будущем. Тем более что современная Российская Федерация – достаточно сильная держава, способная постоять за свои интересы и территории.

– C начала Великой Отечественной войны прошло уже 80 лет. Можете ли вспомнить этот день 22 июня 1941 года, каким вы его увидели тогда?

– Было воскресенье. Накануне вечером приехали на дачу. Утром я бегал где-то во дворе, мама разбирала вещи. И вдруг в 12 часов – выступление Молотова. У нас тогда висел репродуктор. Круглый, как радио. Мы начали собираться и к вечеру поехали на поезде в Москву. Свои впечатления помню до сих пор: поезд был совершенно забит людьми, все возвращались домой из-за города, но стояла абсолютно мертвая тишина. Никто друг с другом не разговаривал. И на лицах было невероятное напряжение.

Было ощущение беды, с которой прежде не сталкивались. Люди в это время почувствовали себя участниками событий. После Первой мировой войны прошло уже 20 лет, поэтому ее мало кто помнил. Недавно закончилась финская война, но она была достаточно закрытой для прессы и публики. Хотя там много солдат погибло, она все-таки была локальной.

Сегодня, вспоминая тот день, я понимаю, что люди не знали, что их ждет. Да, в то время ходили разговоры о возможной войне, особенно среди интеллигенции. Но в один день вдруг все реально оказались перед предстоящим будущим. И каким оно будет, никто не знал. На следующий же день братья моей мамы были в военкомате. Там уже началась работа по призыву.

– По вашим ощущениям, люди осознавали всю тяжесть положения?

– В первый день войны многие, с моей точки зрения, понимали, что наступает что-то страшное. Знаете, так бывает, когда у человека в жизни что-то начинает меняться, а он еще не знает, чем это кончится.

– В советское время официально повторялась формулировка, что Германия напала без объявления войны. В то же время в опубликованных мемуарах, в частности маршала Жукова, отмечается момент, что соответствующая нота была вручена германским послом. Какова на самом деле была хронология событий: сначала напали, а потом объявили войну, или без объявления? И что это меняет, ведь и в том, и в другом случае речь идет о вооруженной агрессии?

– Германский посол в Москве граф фон Шуленбург вручил ноту об объявлении войны в начале ночи на 22 июня. Германия обвиняла Советский Союз в том, что он готовит превентивное нападение. Даже называлась дата – якобы 6 июля. Это, кстати, было главное объяснение Геббельса 22 июня в его заявлении для немецкого народа. Они говорили, что нападают для того, чтобы предотвратить агрессию, что, конечно, абсолютная ерунда. Переводчик в советском наркомате иностранных дел вспоминал, что Шуленбург, как было видно по лицу, был очень расстроен. Уже при первой же беседе были разговоры о том, как немецкое посольство будет уезжать из Советского Союза, и как – наши дипломаты из Германии: через какие страны, кто будет помогать.

Тем не менее произошедшее 22 июня можно назвать не иначе как вероломным нападением. Почему мы так считаем? Потому что был договор, как бы его ни оценивали. Шли экономические переговоры, были заключены соглашения, и они выполнялись. Вечером 21 июня очередной поезд с некоторыми товарами по договору ушел в Германию. Ощущение было, что ситуация очень напряжена, но это еще не казалось катастрофой.

С правовой точки зрения это безусловно нарушение договора, который существовал, и это было внезапное нападение.

– Была ли война неизбежной? И все ли возможные меры были приняты, чтобы ее предотвратить или хотя бы отсрочить?

– После Мюнхена – эти документы есть – Сталин почувствовал огромную опасность. Что такое был Мюнхен, что его занимало всю его карьеру: чтобы не было единого фронта против нас. А тут был фронт, где объединились Англия и Франция с одной стороны, и Гитлер с Муссолини с другой. Идея изоляции Советского Союза приобретала совершенно очевидные черты, и с этим связана идея некоторой возможности контактов с Германией, которые начались еще с января 1939 года.

Неслучайно тогда на посту наркома иностранных дел Максима Литвинова заменили на Молотова – это тоже был знак, поскольку Литвинов был англофил, женат на англичанке. Молотов был человек, абсолютно близкий к Сталину. Дальше было известное развитие событий, которое завершилось пактом Молотова–Риббентропа. И надеждой, что началась – это тоже был один из постулатов нашей стратегии – война, как она называлась тогда, между империалистическими странами: Германией с одной стороны и Англией и Францией с другой. Тогда считали, что это удачное развитие событий: мы не участвуем в войне, кроме того, укрепляем свои позиции в Восточной Европе по договору с Германией.

Документы на эту тему были и раньше, но мало были в ходу. Сейчас они показывают, что взаимоотношения Советского Союза и Германии, особенно в 1940 году, были далеко не идиллическими. Были постоянные разногласия, споры, на уровне среднего звена и даже на уровне министров иностранных дел Молотова и Риббентропа. Вмешиваться приходилось и Гитлеру, и Сталину, но напряжение нарастало.

Шоком для Кремля стал разгром Франции в течение нескольких недель. Вся идея, что это будет длительная война, во время которой Советский Союз будет располагать свободными руками, рухнула. Уже летом 1940 года было совершенно очевидно, что Германия начинает подготовку к войне против нас. Неизвестно, лежал ли на столе у Сталина план «Барбаросса», но то, что донесения шли, очевидно.

По данным источников, осенью 1940 года не было специального решения в Москве, но была записка Главполитуправления, была записка Жданова Сталину, и началась активная подготовка к войне. Она шла по разным направлениям. Я видел документы о заседаниях Политбюро. Начиная с середины 1940 года, на каждом заседании утверждались новые типы вооружений. Ставились сроки – 1942 год или конец 1941-го.

– Дискуссии о том, располагало ли советское руководство точными разведданными о дате начала германского наступления, идут уже десятки лет. Что известно на сегодняшний день?