Чтение онлайн

А второе: нужно понимать, что совместный разгром главного врага не устранил тех противоречий, которые существовали на протяжении нескольких предшествующих десятилетий, с момента революции 1917 года и образования Советского Союза. Именно в середине 1945-го эти противоречия снова встали на повестку дня. Речь идет прежде всего о ценностном противоречии – между идеями, которые шли из Москвы, идеями социализма и коммунизма, и идеями западного либерализма. И конечно, речь идет о противоречиях геополитических. Они никуда не делись: наоборот, после победы над нацизмом они начали проявляться с новой силой.

– Как вы считаете, была ли возможность продолжить сотрудничество СССР и Запада или холодная война была неизбежна?

– Противостояние наметилось вскоре после войны. Иосиф Сталин увидел за собой большую силу, ведь Советский Союз никогда ранее такой мощью не обладал. До войны Сталин ни с кем из мировых лидеров не встречался, а теперь он не только почувствовал себя человеком, способным на равных вести переговоры с Рузвельтом и Черчиллем, но время от времени ощущал, что его голос даже более весом, чем их. И вот летом 1945 года он попадает в Потсдам, где Рузвельта уже нет – вместо него приезжает какой-то неизвестный ему «профессор» из Вашингтона, причем довольно жесткий. Черчилль, с которым, как полагал Сталин, он может находить общий язык, проигрывает на выборах и покидает переговоры, его сменяет новый премьер Клемент Эттли. Думаю, все это повлияло на Сталина – и его общее недоверие к западным лидерам, которое и без того было немалым, резко возросло.

Точно такие же настроения царили за океаном. В Вашингтоне хотели подкрепить свою экономическую и военную мощь политическим влиянием в мире. Там многие считали, что Рузвельт был слишком мягок по отношению к Москве, и поэтому всячески приветствовали «ястребиные» нотки в политике нового президента Гарри Трумэна.

Я бы отметил вот еще что: сама война, а затем первенство в получении ядерного оружия резко усилили претензии со стороны Вашингтона. На место изоляционизма пришла идея мирового господства Соединенных Штатов. Их конкуренты в западном мире были ослаблены, и Вашингтону выпал шанс, упустить который он не хотел.

Давайте не будем забывать, что Вторая мировая война породила, если хотите, привычку использования военной силы. Иллюзия, что с помощью военной силы можно не только побеждать в войне, но и решать возникшие проблемы в мирное время, лишь окрепла. Ядерный век начался с представления о том, что обладание особыми видами оружия позволяет добиться доминирования на международной арене. Это представление до сих пор определяет характер гонки вооружений в мире…

– Были ли у западных союзников планы развязывания войны против Советского Союза? И если да, почему они не осуществились?

– Известно, что у англичан был такой план, его потом нашли в архивах, под названием «Немыслимое». Он заключался в том, чтобы использовать германские войска, которые сдались западным союзникам, против Советского Союза. Но этот план не встретил поддержки в Вашингтоне – прежде всего потому, что это был нереалистичный сценарий. На мой взгляд, он скорее подтолкнул бы к действиям тех, кто в Москве предлагал Сталину двинуться до Ла-Манша, чем позволил бы коллективному Западу добиться успеха на «восточном направлении».

Однако в целом такого рода планы существовали, в первую очередь у военных. И особенно был велик соблазн реализовать их, применив атомное оружие. Тем не менее думаю, что конкретного, практического желания начать войну против нас на Западе не было. По крайней мере на уровне высшего политического руководства. Если даже какие-то сценарии прорабатывались, то после появления у нас атомного оружия пришлось о них забыть.

– Почему, с вашей точки зрения, американцы не воспользовались ядерным оружием в тот период, когда оно было только у них? Почему они не применили его в отношении СССР?

– Да, с 1945 по 1949 год у них была атомная бомба, а у нас не было. Но во-первых, холодная война не разразилась сразу – она надвигалась на мир постепенно. А во-вторых, на мой взгляд, самое главное, что их сдерживало, – это то, что в Европе стояла мощная, хорошо оснащенная, только что победившая гитлеровскую Германию наша армия. Если бы американцы сбросили бомбу на Советский Союз, я думаю, нашим войскам не составило бы большого труда в течение нескольких недель дойти до Ла-Манша. И тогда Европа была бы потеряна Штатами навсегда. При этом того количества бомб, которым они тогда располагали, явно не хватило бы для полного разгрома СССР. Так что ответ на ваш вопрос очень прост: они не пошли на такой шаг, потому что его цена была бы для них запредельно высока.

– В какой мере Сталин был готов дать «последний и решительный бой» мировому империализму? Насколько он был агрессивен в этот период?

– Сталин отвергал какие-либо идеи, которые предусматривали возможную войну с недавними союзниками. По всей видимости, он все-таки рассчитывал на какое-то сотрудничество с ними.

Противостояние развернулось в сфере идеологии. Я вообще убежден, что идеология сыграла очень большую роль в годы холодной войны – и в самом ее начале, и потом. Идея борьбы с империализмом вновь была взята на вооружение, но как главная идеологическая, а не военная цель. Нужно понимать, что все-таки на военную сферу эта идея не распространялась. Это касалось идеологии, стремления Москвы утвердиться в тех странах Восточной и Центральной Европы, которые она считала сферой своего влияния. Начинать же какую-то войну с империализмом – такой вопрос и с практической, и с военно-политической точки зрения не стоял на повестке дня. Я видел все документы: это было идеологическое противостояние, это было сдерживание друг друга, борьба за влияние, но не подготовка к военному противостоянию.

Косвенным доказательством этого, кстати, является то, что холодная война, в отличие от нынешней ситуации, проходила по некоторым неписаным законам, в определенных рамках, за которые противоборствующие стороны не переступали. В итоге большой войны так и не случилось. Именно потому, что помимо ядерного сдерживания существовали определенные правила игры. Не будем забывать, что продолжалась гонка вооружений и что военные круги разрабатывали возможные планы действий в случае военного конфликта.

– К концу войны в Европе, да и в мире в целом наблюдался серьезный подъем левого движения. С чем вы это связываете?

– Тут два основных фактора: с одной стороны, с тем, что СССР – оплот коммунистической идеологии – стал лидером борьбы с гитлеровской Германией и добился полной победы, сыграв решающую роль в разгроме нацизма и на деле доказав миру свою моральную правоту, продемонстрировав возможности советского строя. С другой – с тем, что именно левые силы составили костяк европейского Сопротивления. При этом правые партии (скажем, во Франции, да и в других странах Центральной и Восточной Европы) очень сильно дискредитировали себя соглашениями с Адольфом Гитлером, политикой умиротворения агрессора или даже прямым коллаборационизмом. Все это привело к мощному левому повороту в Европе. Ярче всего он проявился во Франции и в Италии, но были и мощные левые силы в Восточной Европе, которые при помощи Советского Союза пришли к власти в целом ряде стран.

– То есть советское влияние в Восточной Европе было обусловлено в первую очередь тем, что эти страны освободили наши войска? Или был для того еще и серьезный внутренний импульс?

– Конечно, такой импульс был. И недооценивать этот фактор нельзя. К сожалению, сегодня в целом ряде восточноевропейских стран очень многие историки, даже вполне объективные, стоят на позиции, что «не было освобождения, потому что одна оккупация была заменена другой». Мне и методологически, и исторически такой подход представляется некорректным. С моей точки зрения, в 1945 году начался новый этап развития в Восточной Европе. Да, там возникли новые, просоветские режимы, но, если бы не СССР, если бы Красная армия не разгромила нацизм, эти страны вообще не имели бы ничего – ни новых режимов, ни старых. И это ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов!