Чтение онлайн

— Да я гроша ломаного не дам за ее желания, Элис, если вы простите мне такое выражение. Я хочу знать только одно: где именно находится моя жена и что вы делаете с ее денежным содержанием?

Элис вскочила на ноги.

— О, ваша светлость. Пожалуйста, не сердитесь. Я только… видите ли, Изабель просила меня, потому что сама она о девочке заботиться не может из-за ее теперешней… теперешней компании…

— О девочке, — повторил Эшленд, чувствуя, как немеют конечности. — О какой девочке?

— Ее дочери, ваша светлость.

Из особенно захламленного угла комнаты послышалось свирепое чириканье. Элис снова вскочила на ноги.

— Ах, глупая птица. Ну, конечно, он видит угощение к чаю. Никогда не мог устоять перед лимонным тортом. — Она взяла тарелку и ринулась к птичьей клетке.

Эшленд смотрел, как она кормит птичку, сквозь шум в ушах слушал, как щебечут Элис и попугай. Звуки доносились словно издалека. В дальнем конце комнаты стоял поднос со спиртным. Эшленд поставил чашку с блюдцем на чайный столик и пошел к подносу. С горлышек наполненных до краев графинов свисали дорогие выгравированные этикетки. Эшленд выбрал бренди.

— Понятно. — Он одним глотком осушил бокал бренди, налитый только до половины (все-таки самодисциплина — великая вещь), и с хрустальным звоном поставил его на поднос. Бренди обжег горло и приятно потек в желудок. — Дочь. И где она сейчас?

— Ну как же, наверху, со своей гувернанткой, конечно. Я наняла для нее гувернантку-француженку. Все только самое лучшее. — Элис гордо засияла. — На следующий год она отправится к леди Маргарет.

— Сколько ей лет?

— Скоро тринадцать, ваша светлость, и она очень славная и красивая девочка.

Скоро тринадцать.

— Могу я ее увидеть?

— Я… — Элис потеребила кружевной рукав. Лоб под ровным, как по линеечке, пробором собрался множеством морщин. — Полагаю, вреда от этого не будет.

Она подошла к чайному столику и позвонила в колокольчик.

Эшленд не мог больше произнести ни слова. Когда вошла горничная, он отвернулся, снова глядя в окно на пустынную улицу и стараясь не вслушиваться в жаркий шепот за спиной. Время приближалось к полудню, но казалось, что наступили сумерки, так темно и мрачно было снаружи. Вязкая грязь липла к подножию уличных фонарей. Грудь пронзила внезапная боль — по чистому воздуху Йоркшира, по его ветрам, по шуткам Фредди, по находчивым ответам Гримсби. По нежному голосу Эмили, читающей ему книгу. По ее быстрой улыбке, по бархатной коже под его губами.

По дому.

Дверь скрипнула.

— Ваша светлость?

Эшленд повернулся. В дверях возникла темноволосая девочка — высокая, почти такого же роста, как Элис, стоявшая за спиной у девочки и напряженно придерживавшая ее за худенькие плечи. Он пытался рассмотреть лицо девочки, но она оказалась в тени, свет лампы до нее не доходил.

— Доброе утро, — произнес Эшленд. — Я — герцог Эшленд. А тебя как зовут?

Она коротко присела в реверансе.

— Меня зовут Мэри Расселл, ваша светлость.

Показалось, что из него вышибли дух. Он с трудом удержался, чтобы не рухнуть на колени.

— Понятно. Сколько тебе лет, Мэри?

— В следующем месяце будет тринадцать, ваша светлость. — Голосок слабоватый, но решительный. Держит лицо перед его чудовищным уродством.

Тринадцать в следующем месяце. Эшленд торопливо делал мысленные подсчеты.

— Войди в комнату, Мэри, и пригласи герцога сесть, — сказала Элис.

Мэри шагнула вперед, аккуратно села на диван и показала рукой на стоящее рядом кресло с подголовником.

— Не желаете присесть, ваша светлость?

Он опустился в кресло. Рядом с лампой возникло лицо Изабель.

Это не его дочь.

Волосы темные, глаза почти черные — точно такого же оттенка и формы, как у графа Сомертона, а уж на него Эшленд насмотрелся на всю оставшуюся жизнь. Значит, вот почему жена бросила его так внезапно. Она забеременела от любовника. Вероятно, думала, что ребенка будет достаточно, чтобы удержать Сомертона.

— Вы прибыли издалека, ваша светлость? — спросила Мэри.

— Да. Я приехал в город вчера, из Йоркшира.

— Я слышала, что в Йоркшире очень уныло.

Эшленд усмехнулся.

— Верно. Но думаю, мне это очень подходит, а вы?

Она склонила голову набок.

— Может быть. Правда, осмелюсь заметить, что подобный климат кого угодно вгонит в уныние, если у человека нет большой компании и множества друзей. У вас там много друзей?

— Полагаю, недостаточно, хотя те, что есть, очень дороги моему сердцу.

Мэри кивнула своей темной головкой.

— Конечно, это очень важно. Вы уже выпили чаю? Кекс сегодня весьма хорош.

Они проговорили с полчаса — о ее уроках и о Йоркшире, о лондонском тумане и ее недавнем визите с гувернанткой в Хэмптон-Корт. Коротко коснулись Генриха Восьмого и всех Анн и Екатерин. Когда сообщили, что подан ленч, Эшленд встал.

— Вы останетесь с нами на ленч, ваша светлость? — спросила Мэри, тоже поднявшись.

— Боюсь, что нет. У меня еще много дел, а пребывание в Лондоне ограничено. На следующей неделе у меня в Йоркшире назначена встреча чрезвычайной важности.

— Понимаю. Было очень приятно познакомиться с вами, сэр. Вы первый герцог в моей жизни. — Мэри протянула ему руку.

Эшленд принял ее левой рукой и серьезно пожал.

— Я высоко ценю честь знакомства с вами, мисс Расселл.

Когда она вышла, он повернулся к Элис:

— Деньги будут продолжать поступать, но ни под каким видом не вздумайте пересылать ни пенса моей жене. Каждый квартал буду ждать полного отчета о расходах. Мой поверенный обеспечит оплату школы для мисс Расселл. Если расходы возрастут, немедленно обращайтесь ко мне.

— Ваша светлость!

— Кроме того, будьте любезны, сообщите мне настоящее местопребывание моей жены. Полагаю, она живет в Европе?

— Ну да, конечно, сэр. Но… сэр, я не думаю…

— Вы дадите мне ее адрес, Элис, или я буду вынужден сам навести справки. Вы меня поняли?

Она склонила голову.

— Да, сэр.

Эшленд не распечатывал данную ею бумагу до тех пор, пока не сел в экипаж и не пересек мост Патни, направляясь в Фулхэм. Только тогда он развернул записку и поднес ее к скудному свету, падавшему из окошка, чтобы различить круглые черные буквы, написанные каллиграфическим почерком свояченицы.