Чтение онлайн

— Ну так, по крайней мере, без советов обойдемся. Пусть дрочат молча.

Расстегнув лифчик, я пробежался губами по одной лопатке, потом по другой. Спина тут же пошла гусиной кожей.

— Милка, а ты знаешь, что у тебя на хребте шерсть растет?

— Чего?! — она возмущенно вытаращила глаза.

— Мягкая такая шерстка, тоненькая. Светлая. И вот она сейчас дыбом стоит. Так прикольно!

— Я бы предпочла, чтобы стояло что-то другое.

— Так проверь. А вдруг?

— Вдруг повезет? — едва прикоснувшись кончиками пальцев к вздыбленной ширинке, она тут же отдернула руку, словно дотронулась до раскаленного металла. — Ну надо же! И правда.

— А тебе не показалось? — я поймал ее руку и вернул обратно, крепко прижав. — Проверь получше.

Вспомнилось, как зимой стоял перед ней полностью раздетым, а Милка оставалась в брюках и теплом свитере, и этот контраст почему-то действовал здорово возбуждающе. Теперь было наоборот: я одет, а на ней не осталось ничего. Дотянулся до выключателя, и ее кожа заблестела серебром в свете уличных фонарей. Глаза ловили его и сияли — магически, мистически. Она словно обволакивала меня собой, и все происходящее казалось нереальным, как волшебный сон.

— Мила… — шептал я, растворяясь в ее легких прикосновениях, в ее дурманящем запахе. — Милка… люблю тебя.

Хотелось повторять это снова и снова, выпустив наконец сакральные слова на свободу. Привыкая к ним. Вслушиваясь в то, как они звучат. Смакуя на языке. Без сомнений и страха, что они будут отвергнуты. С радостью — своей и ее. Что дальше — сейчас это было неважно, об этом я не думал. Хотелось подольше задержаться в настоящем.

Все было так же, как и Восьмого марта. Ни в чем себя не сдерживая. Только вектор развернулся на сто восемьдесят градусов. Не последний раз — первый!

Черта лысого я теперь тебя отпущу, Мила!

Моя!

— Моя?

Это было довольно жестко — впечатав ее в стену, трахая так, словно поймал в подворотне. Но ей, походу, нравилось.

— Ну если так хочешь… — ответила, запрокинув голову, задыхаясь, а ее пальцы запутались у меня в волосах.

— А ты не хочешь?

— Хочу! И ты — мой!

— Полы помыть? Или посуду?

— Придурок!

— Твой же!

Потом я все-таки стряхнул с себя все лишнее и потащил ее на диван. Перекинув через плечо, как военный трофей. Целовал, кусал, облизывал — всю-всю. Потому что моя! И никак не мог ею насытиться, надышаться. И хотел ее, снова и снова. Даже когда уже выпал в нерастворимый осадок носом в подушку. Когда все вокруг плыло, в ушах звенело, а Милкины пальцы, едва касаясь, бродили по спине.

Ничего. Мы только немного передохнем — и продолжим, правда?

Я даже вспомнил потом, что страшно хотел есть. И собрался Милке напомнить, но не успел — потому что уснул. Наверно, так засыпают очень счастливые люди — мгновенно, на полумысли.

Мила

— Леха, подъем! — я пихнула его в бок.

— М-м-м? — он засунул голову под подушку и притворился мертвым.

Ну да, заснули мы уже под утро. Как будто наверстывали все упущенное за эти два месяца. Трахались, как дикие кролики, разговаривали, снова трахались, пока Лешка не уснул. Тогда я прилепилась к его спине так, что не осталось ни малейшего зазора, носом уткнулась в плечо и куда-то блаженно провалилась. А когда проснулась, солнце вовсю палило в окно, и мы тоже рисковали спалиться, потому что часы показывали начало первого.

— Леш, ты с моими хочешь познакомиться? Скоро придут уже.

Тут он мгновенно ожил, вылез из-под подушки и посмотрел на меня то ли с сомнением, то ли с испугом.

Нет, ну я не ждала, конечно, что он мне тут же сделает предложение или возжаждет представиться в качестве… ой, не знаю кого, просто представиться. Не надо задирать планку сразу так высоко. Одно то, что пришел, — уже подвиг. Я бы не смогла. Страдала бы молча и ждала, пока само не выветрится.

Но мы, по крайней мере, все выяснили. И рассказали друг другу, как старательно пытались нарушать договор, пока не стало очевидно, что не получается. И как думали, что другой сознательно держит дистанцию, потому что просек намек на чувства. И много чего еще рассказали. Оказалось, признаваться в любви не только не страшно, но и очень даже приятно, если дать выход всему тому, что так долго варилось на медленном огне под крышкой. У меня вообще не было в этом никакого опыта. Все мои признания Коту формулировались как «и я тебя тоже».

Однако все это не означало, что я согласилась бы прямо сегодня переехать к Лешке. Потому что у меня была Инка, и это очень сильно осложняло ситуацию. Да и он сам вряд ли был готов к чему-то подобному. Он даже к знакомству не был пока готов, судя по его выражению. И я не хотела торопить. Пусть дозреет.

Если сможет, конечно.

Быстренько одевшись, Лешка слепил бутерброд с сыром, прожевал на скорость и испарился. Словно и не было его.

А правда был? Не приснилось?

В микроволновке обнаружилась тарелка картошки с мясом. Походу, все-таки был, одна я ее так не оставила бы. Понюхала, разогрела, с урчанием схомякала: аппетит пробился самый что ни на есть зверский. Спохватилась, собрала и припрятала на дно мусорника улики ночной оргии, удивившись их количеству и тому, что оно не привело, как говорила моя гинекологиня, к эксцессу. Вот что значит в охотку! Никаких неприятных последствий. Только приятные: хочется мурчать и петь. И улыбаться шире плеч.

Впрочем, улыбку я все-таки пригасила, когда в замке повернулся ключ. Точнее, попыталась, и мама уже приподняла брови, заметив ее, но спасла Инка, начавшая тоненьким голосочком рассказывать, какие у Кати красивые бассейновые тапочки — «синенькие, с кьясными цветочками».

Деточка росла прекрасным стратегом и тактиком, с младенчества усвоив, что «дай», «хочу» и «купи» работают плохо — в отличие от тонко завуалированного «я бы хотела», которое даже не проговаривалось вслух.

— Девчонка далеко пойдет, — качала головой мама, покупая ей очередную принцессу.

— Ласковый теленок двух маток сосет, — хмыкала я. — А ласковый и умный — со всего стада покормится.

— Ты видела, что там за тапочки такие? — спросила вполголоса, отправив Инку спать.

— Жуткие, как смертный грех, — вздохнула мама. — Китч страшенный. И вообще у Инки есть тапки. Хватит ее уже баловать.

— Мам, у нее нога быстро растет. Купи на размер больше, не такие же, а похожие, но поприличнее. И скажи, что они дофига круче, чем у Кати. И волки целы, и овцы сыты.

— И пастуху вечная память, — усмехнувшись, мама чмокнула меня в лоб и ушла.

Вот теперь наконец можно было прилечь и перевести дух. Но только начала дремать, как прилетело сообщение от Полины:

«Мать, ты жива ваще?»

«Более чем», — ответила я.

«Это старый или новый?»

«Старый».

«Ну ничего так мужчинка. Тихо завидую».

Я отправила ей смайлик с высунутым языком и отложила телефон.

Кажется, я сама себе завидовала.

А еще кажется, что моя жизнь сделала крутой поворот. Через две недели выйду на новую работу. То есть на старую, но все равно новую. Откуда-то из-под унылого бюрократа с фигой на макушке выглянула гончая. Борзая — и немного бoрзая. Которая очень любила этот охотничий азарт сложных, запутанных дел.