Чтение онлайн

– Отца одного бросили?
– вместо ответа спросила мама, смягчив свой вопрос улыбкой.

– Что значит одного? Это же Байрам-бек!... Все его именем клянутся! И я ведь сейчас же обратно.

– Ночью?
– удивилась мама.

– А чем плоха ночь? Днем жарко...

– Ты поедешь один?
– изумился я. Я знал, что Али славится храбростью, и все же спросил: - Ты что же - гачагов не боишься?

– А что их бояться?
– спросил он, сверкнув зубами в улыбке.
– Гачаг тоже человек.

– Дядя Али и сам был гачагом!
– мама как-то непонятно усмехнулась.

Кызылбашоглы молча встал и пошел за конем, который пас ся в клевере у арыка.

– Поел бы, - сказала бабушка, когда он привел коня.
– Потом поедешь.

– Я в городе ужинал, - ответил Али. И попросил Гюллю: - Сестрица, там, в доме мое ружье, принеси!

Опередив женщину, я бросился в дом, притащил его пятизарядку с укороченным дулом и набитый патронам: пояс.

– Счастливо оставаться!
– ловким движением Али вскочил на высокого пегого жеребца.
– Что передать от вас?

– Нам главное - отца береги!
– сказала мама.

– Это - будьте покойны!

Кызылбашоглы чуть шевельнул ногами, и конь рванул с места.

– Пойди плесни ему вслед воды!
– сказала бабушка. Гюллю побежала в дом и, вернувшись с кружкой, плеснула на землю соды.

Мелькнув за деревьями, Кызылбашоглы исчез, растворился. Я подумал, что, расставшись с нами, он остался совсем один; солнце скоро зайдет, наступит ночь, а он будет ехать среди безлюдной молчаливой степи. А вдруг наперерез гачаги? Тогда... Тогда он выхватит из деревянной кобуры свой маузер и начинает палить!... Ведь он никого и ничего не боится,

Рассказывают, что как-то ночью в глухой степи навстречу ему выехало трое конных. Кызылбашоглы был безоружен, но воспользовавшись темнотой, схватил плетку с рукояткой из джейраньей ноги и как револьвер направил ее на гачагов: "Бросай оружие! Десять пуль - всех перебью!,"

Гачаги знали, что с ним шутки плохи - в момент может псих перестрелять - сняли с плеч винтовки, побросали на землю. "Отъезжайте в сторону!" скомандовал им Кызылбашоглы. Те послушались, Алл спрыгнул с коня, подобрал винтовки и кричит: "Езжайте да смотрите помалкивайте, что Кызылбашоглы Али с одной плеткой отнял у вас оружие!" Гачаги поняли, какую шутку он с ними сыграл. "Ты, говорят, и правда, герой, но только храбрец храбреца не станет перед людьми срамить. Отдай винтовки - и мы навек твои братья". "Слезайте, - говорит, - берите". Пока те подъехали, вскочил па копя, да и был таков...

Да, гачаги ему не страшны. А джинны? Что, если в ночном ущелье он встретит воющих джиннов?...

– Пойдем домой, - поднимаясь, сказала мама.

Мне так не хотелось уходить от бабушки, от своих дум и мечтаний... Дома снова будут сердитые окрики отца, его недовольное лицо... И я стал нудить, прося маму, чтоб она разрешила мне остаться здесь на ночь.

– Оставайся, вздохнув, сказала мама.
– Только отец рас сердится.

– Велика беда!
– бабушка презрительно поморщилась.
– Сын Халсы с потрескавшимися пятками рассердится!... Мир перевернется! Не пилил бы ребенка день и ночь!

ШИРХАН И ГЮЛЛЮ

Как всегда, когда мама или бабушка жалели меня, мне тотчас же захотелось плакать. Глаза мои наполнились слезами, и я побежал в сад. У арыка сидел Ширхан и чинил верхнюю рубашку, а чоху, сшитую из грубошерстной, вручную сотканной ткани, накинул поверх исподнего. Он, как всегда, приветливо улыбнулся мне.

– А почему ты сам?
– спросил я. Мне показалось странным, что мужчина чинит рубаху, будто женщина.

– А кто ж мне ее зашьет, братик? Матери у меня нет, сестры тоже...

– Нет? Совсем нет? Ни мамы, ни сестры? И не было?

– Почему не было?
– спросил он, не отрывая глаз от шитья.
– II мама была, и папа... И сестра, и брат... Даже де душка с бабушкой. И очень меня любили, как тебя дед с бабуш кой любят.

– А куда же они все подевались?
– Я присел возле Шнрхана на корточки.

Он глубоко вздохнул и сказал, по-прежнему не отрывая глаз от рубахи:

– Соседний хан напал на наше село, разорил, разграбил. Многие погибли, а кто уцелел, разбрелись кто куда... Поумирали: с голода, от болезней... У меня дядя старик был, вот я с ним сюда и подался... Только когда через Аракс переправлялись, его пулей достали...

Я молча смотрел на Ширхана. Сколько горя перенес этот человек! И как спокойно говорит об этом.

– Зачем же хан напал на ваше село?

– Да он с нашим ханом враждовал. Паи! тоже ихних людей губил!

– А зачем же шах позволяет?

– Шах?... А ему только на пользу, чтоб наши истребляли друг дружку.

– Почему?

– Эх, братик, мал ты еще...

– А ты расскажи, расскажи, Ширхан! Я пойму!

– Ну, ты знаешь, шах - перс, а мы и ханы наши - тюрки.

– Ну?...
– об этом я имел некоторое представление.

– Вот шах и хочет, чтоб мы дрались друг с дружкой, будем меж собой враждовать, некогда будет свободы добиваться!...

Я вроде и понимал то, что он говорит, но как-то уж очень туманно. Впервые в жизни от слуги моего деда я слышал о судьбе родного народа.

– А почему ваши храбрецы не пойдут и не убьют шаха? помолчав, спросил я.

Ширхан усмехнулся.

– Попробуй убей его!... У него и войско, и пушки, и пулеметы...

Подошла Гюллю.

– И чего ковыряешься?
– сказала она, укоризненно покачав головой.
– Не в пустыне небось, рядом люди есть.

– Не хотел тебя беспокоить...
– слегка порозовев, ответил Ширхан.

– Беспокоить!...
– Гюллю присела рядом на землю.
– Тоже нашел ханум! Давай сюда!

Она отобрала у него рубашку, взглянула и расхохоталась:

– Швея!
– Потом поднялась с земли и сказала почему-то шепотом: Зашью, постираю... Вечером принесу.

– Хорошо, - ответил Ширхан тоже тихо, не глядя на нее.

– Ширхан, - сказал я, когда Гюллю ушла.
– А ты бы купил себе новую рубашку.

– Денег нету, - с улыбкой ответил он.

Не зная, что сказать, я встал и ушел. Я сам не понимал, откуда взялось это чувство вины. Впервые в жизни мне было нехорошо, неспокойно от сознания того, что мы богаты, а другой так-беден, что не может купить себе рубаху, мне было совестно перед Ширханом за наш достаток. Быстро придя к решению, я скользнул мимо бабушки, которая по-прежнему дымила, сидя на топчане, и прошел в комнату. Я знал, что бабушка кладет деньги под тюфяк. Как настоящий вор, я настороженно огляделся по сторонам, приподнял тюфяк, схватил большую бумажку и побежал в сад. Ширхан лежал на спине, закинув руки за голову. Я наклонился, заглянул ему в лицо: спит или не спит?