Чтение онлайн

– Чего тебе?

Я развернул зажатую в кулаке ассигнацию.

– Откуда у тебя деньги?
– он сразу сел.

– Тебе принес. Возьми, купи новую одежду. Ширхан взял ассигнацию, повертел в руках...

– А кто тебе ее дал?

– Никто... Я сам... У бабушки под тюфяком взял. У нее много! Хочешь, еще принесу?

Шнрхан задумчиво оглядел бумажку:

– Отнеси на место, - сказал он, протягивая ее мне.
– Не нужны мне ворованные деньги.

– Почему ворованные?
– неуверенно возразил я.
– Это же бабушкины. А бабушка моя.

Ширхан усмехнулся.

– Но раз бабушка не знает, что ты взял деньги, значит, ты их украл. Иди положи на место. Быстрее!
– И добавил, вздохнув:

– Ты хороший мальчонка, но только знай: мы люди бедные, но воров и жуликов у нас в роду не водилось!

Он взял меня на руки, поднял и поставил на землю.

– Давай быстрей. Не положишь на место, бабушке пожадуюсь!

Глубоко униженный, я поплелся класть деньги обратно. И тут меня застала бабушка.,

– Это что такое? Зачем деньги брал?

– Посмотреть...

– Не ври! Кто подучил деньги взять? Ширхан?

– Нет!
– крикнул я.
– Никто не учил!

– Ну хорошо, - бабушка подсела ко мне.
– Воровать никто не учил. А кто сказал, пойди возьми у бабушки деньги? Гюллю?

– Не-е-т!
– снова закричал я.

– Ширхан?

– Нет! Нет! Нет!...

– У-у, суннитский выродок!... Наверняка этот сукин сын хамшари (так называли у нас азербайджанцев с той стороны Аракса) подучил ребенка!...

В окно мне было видно, что Ширхан стоит, опершись о колонну, и слушает наши голоса.

– Я же сказал: никто меня не подучивал!
– В последним раз выкрикнул я и зарыдал.

– Ладно, ладно!...
– бабушка сразу смягчилась.
– Садись, поешь...

– Не хо-о-чу!
– всхлипывал я, вытирая слезы ладонью.

– Ишь ты, суннит хвостатый!
– разозлилась бабушка.
– Обиделся! Нежный какой!...

Сердясь на папу, бабушка обычно называла его "хвостатый суннит". Как-то раз я не утерпел и спросил Гюллю, правда ли, что у суннитов бывают хвосты. Гюллю расхохоталась и сказала: конечно, бывают. Точно, как у козлов.

Осмотревшись по сторонам, я незаметно взял бабушкин мундштук и сунул под диванную подушку. Я всегда что-нибудь прятал у бабушки, когда она ругала папу "хвостатым суннитом" - очки, платок, мундштук - и с наслаждением хихикал, видя, канона в гневе швыряет все подряд, отыскивая пропажу. И, конечно, бабушка тотчас хватилась мундштука.

– Гюллю! Эй, Гюллю! Опять эта проклятая штуковина подевалась куда-то! Гюллю! Гюллю!

– Какая штуковина, ханум? Мундштук или очки?

– Мундштук, чтоб он сгорел! Это все джинны, аллахом про клятые! Их рук дело!
– ворчала бабушка.

Я рассмеялся. Гюллю, хохотушка от природы, тоже залилась смехом.

– Чего ржешь, кобыла?!
– набросилась на нее бабушка.
– Мальчик смеется, так он дитя, а тебя кто щекочет?!

Гюллю притихла и, посмеиваясь исподтишка, стала искать мундштук. Нашла.

Бабушка свернула папиросу, закурила...

– Не хочешь есть, отправляйся домой, - она не глядела на меня. Каждый хвостатый суннит будет тут мне капризничать!...

– Ханум!
– Гюллю ласково взглянула на меня.
– Он же хороший мальчик. И нет у него никакого хвоста. Какой может быть хвост, раз мать шиитка?...

Я молча подсел к скатерти, раскинутой на топчане в коридоре. Гюллю принесла казан с долмой. Бабушка положила себе и мне в тарелки.

– Забери остальное, - сказала она.
– Сама поешь и Ширхана накорми.

Гюллю забрала казан. Бабушка полила мне долму катыком с растертым в нем чесноком.

– Прочти молитву и ешь!

Я почему-то всегда стеснялся вслух повторять молитвы, которые читала бабушка, я твердил их про себя, не понимая смысла. А бабушка утверждала, что стоит произнести "Бисмиллах!" - "С богом!", как разбегаются все джинны.

Я торопливо поел, вскочил и побежал в комнату, где жил Ширхан. Он сидел на войлоке и ел долму.

– Пей. Вода свежая.
– Гюллю поставила перед ним воду в медном кувшине. И сказала, указывая на тарелку.
– Хочешь еще? Там осталось.

– Хватит, - ответил Ширхан как-то особенно мягко, - са ма поешь.

Гюллю поглядела на него пристально, печально - я впервые видел у хохотушки Гюллю такие глаза, - глубоко вздохнула и молча ушла.

– Правда, она хорошая?
– спросил я, когда Ширхан кончил есть.

– Это как?
– Ширхан удивленно взглянул на меня.

– Тебя очень любит.

– Почему любит? Как? Это что - ханум сказала?

– Нет... Она вообще хорошая, Гюллю... Только вот руки мылом пахнут!

– Что делать, братик?
– Ширхан улыбнулся.
– Она же прислуга. Духи, как у твоей мамы, ей не положены,

Мне почему-то опять стало неловко, я нахмурился.

– А хорошо, если бы все были богатые, правда?
– спросил я, помолчав.

– Пока есть падишахи, не могут все быть богатыми, - со вздохом сказал Ширхан.

– А почему?

– Да потому, что падишах только богачей привечает: ханов, беков, а из простого народа кровь сосет!

– Зачем?
– снова изумился я.
– Что ему сделал простой народ?

– Ничего он ему плохого не сделал, все плохое только от падишахов.
– И помолчав, добавил, словно бы говоря сам с собой:

– Вот русские сбросили своего с трона, придет день, и наш дождется. Скинут с трона иранского шаха, мы тогда отомстим за себя!

– Кому?

– Кто нас обездолил. Рабами сделал! С родной земли выгнал!... Ладно, братик, мал ты еще, не поймешь.
– Ширхан встал.
– Жара спала, пойти деревья полить...

Он стал поливать деревья, лопатой отводя от пересекающего сад арыка небольшие ручейки к деревьям. Я смотрел, как сухая земля всасывает воду, думал о том, как сосут кровь у народа падишахи, и они представлялись мне похожими па пиявок, которых прикладывают больным, чтоб отсосать лишнюю кровь, - я видел раз, как ставили пиявок, - и содрогался от отвращения. Я смотрел на поблескивавшую в ручейках прозрачную воду, текущую меж молодой свежей травы, и видел перед собой страшного падишаха Зоххака, чей зловещий облик запал мне в память из какого-то маминого рассказа. Тот страшный Зоххак поклонялся змее и, чтоб заслужить змеиную дружбу, кормил ее мозгами грудных детей. Но в маминых сказках жили и другие, добрые падишахи, и я сказал Ширхану: