Чтение онлайн

– Наверное, ваш падишах очень плохой.

– Эх, братик, - ответил он мне, не переставая орудовать лопатой, будь проклята и белая змея, и черная! Все они сукины дети!

Это мне уже не понравилось - так говорить обо всех шахах!... Задумчиво похлопывая прутиком по высокой траве, я пошел к бабушке Фатьме.

– Нашел у человека слабое место и пользуется...
– бормотала она, уставясь в одну точку.
– Все вытянуть готов... Все, что тот ни добудет...! Совести ни на грош...

Я постоял, послушал. Я знал, что бабушка ругает дядю, Аи-ваза...

– А падишах у людей кровь сосет, - заявил вдруг я.
– А ты говорила, падишах самому аллаху друг. Какой же он друг, если кровь человеческую сосет?!

– Это ты откуда же взял?!
– Бабушка изумленно воззрилась на меня.

– Ширхан сказал. Все падишахи - сукины дети!

– Ничего себе!
– Бабушка хлопнула себя по коленям. И словно обращаясь не ко мне, а к кому-то третьему, находящемуся в комнате, сердито сказала: Правду говорится, не жди от сироты кротости! Эй, парень!
– крикнула она в сад.

Ширхан подошел.

– Занимайся своим делом, а ребенку голову не забивай! Что там у тебя за вражда с падишахами?

Ширхан не ответил, взглянул на меня и чуть усмехнулся, но от этой едва заметной усмешки мне стало не по себе. И чувствуя, что опять я виноват, я выкрикнул плачущим голосом:

– Ширхан правильно говорит! Скинули русские своего падишаха Николая! Значит, было за что!

Тут ко мне подошла дедушкина легавая по кличке Гумаш, ласково повиляла хвостом, обнюхала мою рубашку, руки, и я сразу забыл свою вину. Но Гюллю, снимавшая с веревки белье, наклонилась и чуть слышно сказала:

– Нехорошо быть доносчиком.

И опять меня охватил стыд и я не знал, что ответить. А Ширхан с той поры уже не вступал со мной в разговоры, коротко отвечал: "да", "нет", и мне было горько, и я все раздумывал то бы такое сделать, чтобы вернуть доверие Ширхана. Но он даже не называл меня больше "братик", а если нужно было позвать, окликал по имени.

... Когда мы оставались вдвоем, бабушка по большей части беседовала сама с собой, и почти всегда об одном и том же: как дядя Айваз обирает дедушку Байрама, какая у него плохая жена, а еще о моем отце и о его матери с потрескавшимися пятками. И мне постоянно казалось, что бабушка к кому-то взывает, обращается к кому-то, видит кого-то перед собой. В тот вечер, заметив, что она опять бормочет свое, уставившись в одну точку, я спросил:

– Бабушка, ты с джиннами разговариваешь?

– Бисмиллах!
– вздрогнув, произнесла бабушка.
– Бисмиллах!
– И сердито крикнула: - У, сын хвостатого! На ночь глядя проклятых джиннов поминать!...

– Бабушка, а ты их видела когда?

Бабушка снова произнесла "бисмиллах!" и стукнула меня по руке веретеном.

Я ночевал у бабушки, и как всегда, когда дедушки не было, спал на его кровати. Заперев дверь, бабушка заглянула под одну кровать, под другую...

– Чего это ты?
– спросил я, удивленно глядя на бабушку.

– Чего, чего... Знаешь сколько у дедушки врагов? Спрячутся под кроватью, а ночью вылезут да головы нам отрежут!

– А какие у него враги, бабушка?
– Я сел и испуганно поджал под себя ноги.

Бабушка погасила свет.

– Откуда я знаю, какие враги, - проворчала она, устраиваясь на кровати.
– Мало ли на свете мерзавцев.

Потом она шепотом произнесла молитву, и как всегда, стала просить аллаха: "Убереги, аллах, дитя мое от горестей и напастей...".

Я знал, что когда она говорит "дитя мое", она думает о Нури. В своих молитвах бабушка никогда не упоминала ни маминого имени, ни имени Джалила сына от первого мужа, я даже понятия не имел, где он, что с ним. Иногда, правда, она просила аллаха позаботиться об "ее детках", но сюда уж наверное входили все, даже мы, внуки. Я повернулся на бок, теперь мне виден был сад. Было тихо и светло от луны. Иногда меж деревьями мелькала Гумаш и тотчас же исчезала. Сейчас в полной тишине река, казалось, журчит совсем близко. Бабушка вскоре начала похрапывать, а меня, как это случалось всегда, когда я спал в одной комнате с мамой или с бабушкой, сразу же охватило чувство одиночества: казалось, что я совсем-совсем один на свете.

Грустный и одинокий, глядел я в окно и вдруг увидел Гюллю; держа в руках что-то белое, она настороженно огляделась по сторонам и потом быстро скользнула в комнату Ширхана.

Я догадался, что в руках у нее белеет его рубашка, Гюллю обещала принести ее вечером. Вот только почему она крадется, как вор?... Я стал ждать, когда Гюллю выйдет обратно, но не дождался - сморил сон...

Проснувшись утром, я сразу вспомнил Гюллю и Ширхана. Я лежал и думал об этом, чувствуя, что в тайном посещении женщиной комнаты чужого мужчины есть что-то нехорошее, постыдное. И почему-то я ощутил враждебность к смешливой краснощекой Гюллю с ее пахнущими мылом руками.

Когда Гюллю сняла с плеча большой медный кувшин, в котором принесла воду из кягриза, мне показалось, что она гораздо красивее, чем вчера: щеки у нее пылали, глаза блестели.

– Иди, милый, полью тебе свежей водички!
– сказала она мне, приветливо улыбаясь.

– Не надо, - сказал я, насупившись.

– Ты что - шайтана во сне видел?
– Гюллю расхохоталась.

– Это ты ночью шайтана видела!
– выкрикнул я.

– Нет, милый, я ангела видела!
– И она снова расхохоталась.

Я в ярости схватил с земли камень и бросил, стараясь попасть ей в ногу. Гюллю ловко отскочила, потом подбежала ко мне, схватила, стиснула и начала целовать в щеки.

– Чего ты его мнешь, как медведица?
– прикрикнула на нее бабушка Фатьма и усмехнулась.

– Так бы его и съела!
– Гюллю последний раз стиснула меня, хотела чмокнуть, но я вырвался и убежал.

После завтрака я подошел к Ширхаиу, поливавшему сад.

– Как думаешь, - спросил он, - можно кидать камнями в женщину?
– И холодно взглянул на меня.

– Гюллю плохая, - набычившись, ответил я.

– Плохая? Это почему ж? Мылом пахнет?
– Он, видно, не придавал значения моим словам.

– И мылом... И хватает человека, как медведица. Чмокает, чмокает!...

– Но целовать - это не так уж плохо...
– Он чуть заметно усмехнулся и стал направлять воду на грядки огурцов с распустившимися желтыми цветочками.

– А зачем она к тебе ночью приходила?
– вдруг спросил я.

Ширхан распрямился.

– Откуда ты взял?

– Видел! Быстренько, быстренько... И прямо к тебе!

– Бабушка тоже видела?
– голос у Ширхана дрогнул.

– Нет. Бабушка храпела.

Ширхап смотрел на меня испуганно. Он побледнел, и я, не понимая в чем дело, на всякий случай сказал:

– Я бабушке не говорил.

Он облегченно вздохнул, словно только что перенес тяжелую ношу, присел возле грядки и сказал, не глядя на меня:

– Она мне рубашку стирала, ты ж видел - высушила и принесла.

– А почему ночью, когда все спят? И все по сторонам оглядывалась, будто вор какой?...