Чтение онлайн

— Давай, — отвечает она ему.

Слышу их чмоки — и на душе кошки скребут. Точнее, одна такая скрытная кошка, живущая по соседству.

— Я с Дамиром виделся, — говорю Тиму. — Мальчишник на носу. Хотелось бы в полном составе там отметиться.

Тим аж закашливается. Видимо, на слово мальчишник.

— Я точно пас, — говорит наконец. — А вот на свадьбу мы приедем, конечно же. Как там мой племяш?

— Богатырь, весь в Дамира, — смеюсь я.

Сын Дамира и Евы пошёл в Борисовых. А старший брат Мира ростом метра два.

— Ну Золотарёвы, вообще-то, тоже вполне богатыри, — изображает обидки Тим.

— Ага, особенно Ева — метр с кепкой. Или твоя мама — ещё ниже, — стебу его. — Ну ладно, не ревнуй. Родит твоя сестра ещё и дочку потом, а она пойдёт в Золотарёвых. Будет красоткой.

— Эй! Это ты сейчас намекнул, что я красавчик, но не богатырь? — ржёт друг.

— Я этого не говорил. Это ты сказал.

Угораем оба. На пару секунд на душе становится хорошо. Как в школе, блин. Когда был каждый день с друзьями бок о бок. А они — поддержка, опора…

И так хочется слить всё говно из души в уши друга… Но в двадцать лет твоя психология меняется, и ты начинаешь много думать и анализировать. И этот анализ не даёт мне вываливать на Тимофея свои тоскливые изливания.

Поболтав немного, прощаемся. Утыкаюсь носом в медведя и засыпаю.

Утром пытаюсь взбодрить себя крепким кофе. Мама готовит мои любимые картофельные блинчики и щебечет о том, как скучала по вот таким завтракам с сыном. И вообще: вернуться бы в то время, когда она кормила меня утром и провожала в школу.

Лучше пусть ностальгирует, чем ревёт, как позавчера.

Поставив большое блюдо с блинами на стол, садится напротив.

— Ммм… Вот это кайф, — мычу с набитым ртом.

Она улыбается, хотя глаза по-прежнему печальные.

— Как дела с твоей влюблённостью? — прищуривается мама.

От её неожиданного вопроса кусок блина застревает в горле. С трудом проталкиваю его, запиваю кофе.

— Это не просто влюблённость, мам.

— Уверен?

— На двести процентов.

— Почему? Можешь это как-то объяснить?

— Думаешь, любовь можно как-то объяснить? — усмехаюсь.

— Ну хотя бы расскажи о своих ощущениях.

— Ощущения?.. — зависаю задумчивым взглядом на её лице. — Ощущения… Ну словно у тебя крыша едет. Я чищу зубы и думаю о ней. Пью кофе — думаю о ней. Мои сны, блин, все о ней. И я жутко злюсь на неё за то, что не отпускает меня даже во сне.

Мама часто-часто кивает, затаив дыхание. Словно понимает всё, что я чувствую.

— А она и правда не хочет быть со мной, мам…

Откидываюсь на спинку стула, смотрю на террасу сквозь панорамное окно. Дома Ветровых почти не видно с первого этажа из-за двух заборов, но я всё равно смотрю в его сторону.

— Она… Вроде как я ей нравлюсь, да. Но не настолько, чтобы она так же, как я, убивалась каждую секунду, пока мы порознь. И знаешь, что?

— Что? — глухо отзывается мама.

— Пусть скажет мне в лицо, чтобы я оставил её в покое! Пусть сама придёт и скажет! Или клянусь — я сам пойду к ним домой! — тычу пальцем в сторону окна. — И потребую объяснений! И что бы там этот шизик дядя Гена ни говорил, я всё равно туда пойду.

— Подожди, — ладонь мамы ложится на моё запястье. — Так ты про Катю сейчас? — ошарашенно моргает она. — Про Ветрову Катю?

— Да. Про неё, — вздыхаю, понимая, что сказал, наверное, лишнее.

— Макар, да Катя… Она… девочка специфичная…

Я вижу, что мама тщательно подбирает слова. И ей явно неудобна эта тема.

— А в чём специфичность-то? — дёргает меня от догадки, что мама всё знает. — Она чем-то больна?

— Ну да, — мрачнеет на глазах мама. — У Кати порок сердца. Врождённый. Маша очень тщательно следит за её здоровьем.

— Как это — порок?

Неверяще смотрю на мать.

Какой ещё порок? Что это такое?

— Ну-у… порок. Сердце больное. Но при должном лечении это можно контролировать.

Как-то чертовски мало понятно. Вот вообще не прояснилась картинка.

Тянусь к телефону, призываю на помощь интернет. Читаю про пороки. Ну как читаю… Судорожно скачу со строчки на строчку, выхватывая какие-то страшноватые слова.

Ограничения, обследования, операции… Сколько живут с пороком…

Поднимаю охреневший взгляд на маму.

— У Кати была операция на сердце? — садится до сиплого хрипа мой голос.

— Этого я не знаю, Макар. Маша же сама врач. Раньше она не хотела операцию. Рассказывала, что для Кати подобрали функциональное лечение.

— До средних лет, мам… — судорожно выдыхаю я, поворачивая экран телефона к ней. — Тут написано, что при лечении доживают до средних лет. Что это значит? Сколько это, а?

Звучит это так, словно очень недолго.

— Макар, я не знаю. Но Маша же медик. Наверняка она знает, что нужно делать. Макар, ты куда?

А я уже набрасываю куртку и вылетаю на улицу. Шагаю к дому Ветровых, на адреналине легко перемахиваю через забор.

Она поэтому мне голову дурит? Потому что порок? Потому что жить долго не собирается?

Дура, блин!

А вот хрен я её на тот свет отпущу!

Не раню тебя

Катя

В тёплой куртке, закутавшись сверху ещё и в пушистый плед, сижу на качелях в саду. Они размеренно покачиваются туда-сюда, заставляя мои веки смыкаться и размыкаться.

На землю хлопьями падает пушистый снежок, но у качелей есть навес и снег не заставит меня отсюда уйти.

Покашливаю, пряча губы в плед.

Заболела я… Никакой сердечной астмы, просто переохлаждение. Сегодня температура тридцать семь и девять. А болеть мне, вроде как, нельзя. Сильные лекарства противопоказаны, плюс — удар по иммунитету.

Мама отчитывает меня с самого утра. Отец, отмолчавшись, уехал на работу. А Руслан не выходил ещё из своей комнаты сегодня.

За спиной хлопает дверь.