Чтение онлайн

— А может, именно поэтому ты хочешь развод? — шепчу я, и голос мой дрожит от боли и ярости. — Боишься, что я узнаю слишком много?

Он смотрит на меня долго, очень долго. И в его глазах я вижу что-то, что заставляет моё сердце сжаться от непонятного страха.

— Может быть, — говорит он тихо, и в его голосе звучит такая усталость, будто он прожил сто лет. — А может, я просто устал бояться, что однажды ты узнаешь, кто я на самом деле.

Руслан смотрит на меня с такой болью, что я невольно отворачиваюсь. Его голос дрожит: "Ты думаешь, я не хотел быть другим?" Я молчу, сжимая в руках документы. Внутри — странная смесь триумфа и тоски. Почему мне так хочется плакать? Ведь я выиграла. Так почему же победа ощущается как поражение?

Утро после вчерашнего скандала с документами встречает меня телефонным звонком. На экране высвечивается имя Милославы Громовой-Ратмирской. Сестра Руслана. Та самая элегантная дамочка с седыми волосами и манерами английской королевы, которая всегда смотрела на меня как на недостойную выскочку, посмевшую залезть в их благородное семейство.

— Злата, нам нужно встретиться, — говорит она без предисловий. Голос у неё странный, какой-то напряжённый.

Я сижу на кухне в старом халате, мешаю остывающий кофе и пытаюсь привести в порядок мысли после вчерашнего цирка в офисе её братца. Руслан поехал на свою квартиру. Хотя чёрт его знает, где он провёл ночь. Может, у своей молоденькой архитекторши.

— Зачем? — спрашиваю я осторожно. — Милослава, я сегодня ещё не в форме, чтобы встречаться для душевных бесед.

— Потому что твой муж — полный мудак, — выдаёт она таким тоном, будто обсуждает погоду. — И я намерена это исправить.

Кофе проливается на стол. Я хватаю салфетку, вытираю лужу и пытаюсь понять, что происходит.

— Прости, что?

— Ты меня прекрасно расслышала. Кафе "Времена года" в центре через час. Не опаздывай.

Она отключается, а я сижу и пялюсь на телефон. В голове полная каша. Милослава Громова-Ратмирская, искусствовед с манерами герцогини, только что назвала своего любимого братца мудаком. И приглашает меня на встречу.

Господи, что ещё за цирк? Хотя, она иногда в карман за словом не лезет.

Через час я сижу в уютном кафе напротив женщины, которая выглядит как идеал строгой элегантности. Серый кашемировый костюм, жемчужные серьги, безупречная причёска. И глаза, полные такой ярости, что мне становится не по себе.

— Я размышляла над вашими выкрутасами, — начинает она, размешивая сахар в чашке. — Твоя манера истерить производит фурор.

— Милослава, если ты пришла читать мне мораль...

— Заткнись, — обрывает она меня так спокойно, будто просит передать соль. — Я пришла извиниться.

Я моргаю. Потом ещё раз. Мозг явно даёт сбой.

— За что?

— За то, что мой братец ведёт себя как последняя свинья. За то, что я долгое время просто наблюдала за вашими битвами. И за то, что не остановила его раньше.

Она делает глоток кофе, а я продолжаю таращиться на неё как на привидение. Милослава, конечно, не всегда была на стороне Руслана. Но сестра есть сестра. И я её где-то понимала

— Ты серьёзно?

— Более чем. — Она ставит чашку на блюдце с лёгким звоном. — Публично унизить жену в день годовщины свадьбы, выгонять её из дома, отнять студию... это даже для Руслана слишком.

— А раньше было нормально? — не выдерживаю я. — Когда он игнорировал меня месяцами, когда общался со мной как с прислугой, когда...

— Нет, — перебивает она. — Не было нормально. Просто я... Боже мой, как же я ошибалась.

Милослава достаёт из сумочки платок и промакивает глаза. Господи, неужели она плачет? Железная леди семьи Громовых?

— Он звонил мне вчера вечером, — продолжает она. — После вашего разговора в офисе. Рассказал про документы, про твои угрозы. И знаешь, что меня поразило?

— Что?

— Он гордился собой. Руслан был горд тем, что довёл тебя до такого состояния. "Видела бы ты её лицо, Мила, — говорил он. — Она думала, что раздавит меня, но я её переплюнул".

Внутри всё сжимается в тугой комок. Вчера, когда я стояла в его кабинете с этими треклятыми документами, мне казалось, что между нами что-то происходит. Что он хотя бы на секунду почувствовал... А он просто играл. Как всегда.

— Сука, — шепчу я, и Милослава кивает.

— Именно. И в этот момент я поняла, что он превратился в копию нашего отца.

— Вашего отца?

Милослава откидывается на спинку стула, и на её лице появляется выражение, которого я никогда раньше не видела. Усталость. Боль. Что-то очень старое и глубокое.

— Дмитрий Егорович Громов был тираном, Злата. Красивым, успешным, обаятельным тираном, которого все боготворили. Но дома он был особенным монстром.

Я молчу, не решаясь даже дышать. Никто и никогда не рассказывал мне семейных тайн. Для всех Дмитрий Егорович был эталоном отца и мужа.

— Он подавлял любые проявления слабости, — продолжает Милослава. — Если Руслан плакал, его наказывали. Если я показывала эмоции, меня запирали в комнате до тех пор, пока я не научусь "держать себя в руках". Он говорил: "Громовы не плачут. Громовы берут и делают".

— Господи...

— Помню, как Руслан в восемь лет пришёл домой с разбитым носом. Мальчишки во дворе его избили. А отец вместо того, чтобы пожалеть, устроил ему порку. "Настоящий мужчина не позволяет себя бить", — сказал он. И заставил Руслана ходить к этим мальчишкам каждый день, пока тот не научился драться.

Кофе в моей чашке давно остыл, а я сижу и пытаюсь представить Руслана маленьким мальчиком. Испуганным, избитым, одиноким.

— В четырнадцать лет Руслан влюбился в одноклассницу, — рассказывает Милослава. — Писал ей стихи, носил цветы. Типичная подростковая влюблённость. Отец узнал и устроил скандал. "Мужчины не пишут стихов, не носят цветов и не размазывают сопли по поводу девчонок". Руслан больше никогда не писал стихов.

— Но он же был ребёнком...

— Дмитрий Егорович не признавал детства. С пяти лет Руслан должен был быть "маленьким мужчиной". Никаких игрушек, никаких слёз, никаких "слабостей". Только дисциплина, только результат, только сила.

Милослава замолкает, а я сижу и пытаюсь переварить услышанное. Получается, что мой муж... что Руслан...

— Он боится близости, — говорит Милослава тихо. — Как только отношения становятся слишком серьёзными, слишком глубокими, он начинает паниковать. Потому что близость означает уязвимость. А уязвимость в нашей семье приравнивалась к слабости.