Чтение онлайн

Сначала мы работаем в тишине, я ковыряюсь в старом генераторе, а она подает мне инструменты с энтузиазмом человека, приговоренного к общественным работам.

Генератор — та еще заноза в заднице, как всегда. Он бензиновый, но топливные линии склонны забиваться из-за замерзания конденсата на холоде, особенно если в топливе есть вода. Нужно добавить стабилизатор в бензин, чтобы это предотвратить, но я не в том положении, чтобы вызывать доставку припасов. Объясняю это в процессе работы, показываю, как проверять наличие наледи вокруг впускного отверстия и убеждаться, что воздушный фильтр не забит.

— Если топливная линия забьется, это обычно из-за замерзания воды в бензине, — говорю я, вытирая руки тряпкой, прежде чем перекинуть ее через плечо. — Поэтому мы должны держать бак полным и использовать стабилизатор. Он убирает воду, предотвращает отложения и спасает нас от необходимости разбираться с этим глухой ночью, когда ветер воет, а температура пытается нас убить.

Я выкручиваю свечу зажигания, поворачиваю ее в пальцах, прежде чем поднести к свету. Тонкий слой сажи затемняет кончик, и я соскребаю его большим пальцем.

— Если начнет давать пропуски зажигания, сначала проверяй их. Наледь на холоде может забить свечи, и их нужно будет чистить, прежде чем они окончательно сдохнут. Если совсем плохие, придется менять. — Я беру инструмент и осторожно соскребаю нагар, показывая ей, как это делать. — Капризно, но лучше, чем позволить этой штуке сломаться, когда она нам нужнее всего.

Она наблюдает за мной, скрестив руки, выражение лица — смесь раздражения и любопытства. Будто ей не хочется интересоваться, но она не может удержаться. Сначала почти не говорит, просто слушает, губы сжаты в ту упрямую линию, которую я слишком хорошо знаю.

Но спустя какое-то время вопросы появляются. Искренние.

«Как часто тебе приходится это делать?»

«Что случится, если свет погаснет полностью?»

«Есть запасной вариант?»

Я объясняю, как генератор питает свет и системы, поддерживающие его работу, когда солнечные панели бессильны, например, когда погода портится и небо — сплошная серая пелена. Рассказываю, как все здесь зависит от обслуживания, от знания всех тонкостей оборудования до того, как что-то пойдет не так.

Она впитывает информацию, укладывает ее в голове.

Я рассказываю ей об использовании маяка «Ассамблеей» как перевалочного пункта для их грузов, хотя ей эта часть не нравится.

Проводка внутри блока управления доставляет мне хлопоты — она проржавела от долгих лет соленого воздуха и запустения. Хрупкая изоляция рассыпается у меня в пальцах, пока я работаю, обнажая потускневшую медь под ней. Она наблюдает мгновение, а затем вмешивается, чтобы помочь, ее ловкие пальцы снимают старые провода с отработанной точностью.

Мне почти не нужно ее направлять — она быстро схватывает процесс, замечая мелкие детали, на которые я еще не указывал. Где-то перетертое соединение, где-то болтающаяся клемма. Впечатляет, как быстро она учится.

Когда я веду ее в фонарную башню, воздух меняется — прохладнее, свежее, с едва уловимым запахом моря, проникающим сквозь стареющую конструкцию. Я указываю на массивную линзу Френеля, ее замысловатые кольца стекла ловят тусклый свет.

— Это увеличивает и фокусирует луч, — говорю я, проводя рукой по основанию. — Если она грязная или смещена, свет не будет проецироваться правильно. — Я беру чистую ткань и протягиваю ей. — Должно быть безупречно.

Она фыркает, но берет ткань, сразу принимаясь за дело с сосредоточенностью, которой я не ожидал. Она двигается методично, стирая разводы и конденсат, наклоняя голову, чтобы рассмотреть стекло под разными углами.

Я регулирую выравнивание света, пока она бормочет себе под нос, жалуясь на нудность задачи, но при этом отказываясь делать что-то менее чем идеально. И где-то между ее раздраженным ворчанием, упрямым настоянием, что я что-то делаю неправильно, и тихой решимостью в ее движениях, у меня появляется ощущение, что, может, она и не против быть здесь.

Со мной.

— Неплохо, — говорю я ей после того, как ей удается заменить ржавый болт, не сорвав резьбу.

— Ой, спасибо, — огрызается она, но уголки ее губ дергаются в улыбке.

Эта улыбка бьет сильнее с каждым разом, когда она мне ее дарит.

К тому времени, как мы забираемся на вершину маяка, чтобы осмотреть свет, напряжение между нами оттаяло до чего-то… более легкого. Острота наших прежних споров утихла, смягченная тихим сотрудничеством и соленым воздухом, давящим вокруг.

Она опирается на перила, пальцы обхватывают выцветший металл, пока она смотрит на бескрайний горизонт. Океан простирается перед нами, его поверхность рябит под светом угасающего солнца.

— Красиво, — шепчет она, голос мягкий, отстраненный — будто видит это впервые.

Я смотрю не на океан.

— Это так, — соглашаюсь я, хотя мой взгляд не отрывается от нее.

Ветер треплет ее волосы, вырывая непослушные пряди, и они хлещут ее по лицу. Кажется, она этого не замечает — слишком поглощена мыслями, которые роятся в ее голове. То, как она стоит — расслабленно, но настороженно, словно застряв между желанием остаться и желанием бежать, — то, как она выглядит — спокойной, любопытной, живой, — почти заставляет меня забыть об опасностях, которые ждут нас за пределами этого острова.

Почти.

Затем она поворачивается, заставая меня за разглядыванием, прежде чем я успеваю отвести взгляд.

— Что? — спрашивает она, тон осторожен, но лишен обычной остроты.

— Ничего, — говорю я, качая головой. — Просто рад, что ты здесь.

Рад, что ты не в том бардаке, который я устроил на материке, не говорю я.

Я ожидаю, что она огрызнется, напомнит, что у нее не было особого выбора, оказаться здесь. Было бы проще, если бы она так и сделала. Если бы возвела стены, дала мне повод отступить.

Но нет.

Она просто смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем повернуться обратно к воде, позволяя тишине улечься между нами, как хрупкому перемирию.

Я не заслуживаю этого — ни ее, ни этого момента, — но, когда солнце опускается ниже к горизонту, я позволяю себе притвориться, что заслуживаю.

Даже если это не может длиться вечно, я возьму этот покой, пока могу.

8 месяцев назад

Она снова в моей постели.

Сейчас чертовски поздно, но ни один из нас не шевелится. Она лежит на животе, голова повернута ко мне, волосы разметались по подушке дикими локонами.