Недозволенная память. Западная Беларусь в документах и фактах. 1921-1954.
Шрифт:
Источник: Государственный архив Гродненской области. Ф. 551. Оп. 1. Т. 1. Л. 45–65.
В зависимости от политической конъюнктуры, улицы городов и местечек переименовывались по нескольку раз. Из народной памяти вытравливались все предания, исторические мифы и ненужные новой власти авторитеты. В каждом населенном пункте появились улицы Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, других здравствующих партийных и государственных деятелей Советского Союза и, конечно же, улица имени 17 Сентября.
Разграблению подверглись не только древние белорусские имения, но и культовые учреждения. Как свидетельствуют документы, с первых дней установления власти большевиков в Западной Беларуси начались репрессии против духовенства. Многие священнослужители отправлялись по этапам в лагеря{114}. Звучали и призывы к населению расправляться с ними: «Если ваш поп был против народа, то убейте его»{115}. Уже в первые дни введения советского военного управления, согласно данным В. Новицкого, были убиты несколько десятков православных священников и значительное количество верующих{116}.
Таблица № 11. НАЗВАНИЕ УЛИЦ Г. БАРАНОВИЧИ ПОСЛЕ ИХ ПЕРЕИМЕНОВАНИЯ (1940).
| Польское название | Советское название |
|---|---|
| Шептыцкого | Советская |
| Мицкевича | Ленина |
| Президента Г. Нарутовича | Комсомольская |
| Сенаторская | Горького |
| Пилсудского | Красноармейская |
| Колеевая | Новомышский тракт |
| Шоссейная | Брестская |
| Сосновая | Грицевца |
Источник: Щербаков С. А. Барановичи на старых открытках и фотографиях. 1-й пол. XX в. Барановичи, 2002. С. 44–81.
«Освободительный поход» не способствовал улучшению условий работы на ниве возрождения униатства. Представители униатской церкви, как и представители других конфессий Западной Беларуси, в полной мере испытали на себе давление НКВД{117}.
Теперь о том, как создавались партийные и комсомольские структуры. Несмотря на активное участие бывших членов КПЗБ в установлении в сентябре-октябре 1939 г. советской власти, она к ним относилась с недоверием. В исторической литературе бытует ошибочное мнение о том, что репрессии против КПЗБ начались с конца 30-х гг. XX столетия. Так, «Гісторыя Беларусі» (Мн., 1998) под редакцией профессоров Я. Новика и Г. Марцуля об этом сообщает следующее:
«В условиях нарастания борьбы трудящихся и значительным успехом по созданию единого народного фронта Польши, Западной Беларуси и Западной Украины Компартия Польши и ее составляющие части — КПЗБ и КПЗУ — в марте 1939 г. были распущены и перестали существовать. Роспуску предшествовали массовые репрессии в 1937 г. в БССР против руководства этих партий, что фактически парализовало всю борьбу»{118}.
Это заключение не совсем правильное. Исследование документов, опубликованных в последнее время, не оставляет, на наш взгляд, сомнений в том, что уничтожение КПЗБ началось намного раньше 1937–1938 гг. Подобных документов, подтверждающих такое предположение, достаточно. Например, секретная шифротелеграмма, полученная 3.12.1935 г. начальниками погранотрядов БССР:
«Все особые переправы КПЗБ немедленно ликвидировать, все ранее действовавшие правила, установленные пароли для въезда в СССР и Польшу по линии МОПРА или других организаций (Коминтерна) считать недействительными»{119}.
9 октября 1936 г. в Москву поступило сообщение:
«Секретно-политическим отделом УГБ НКВД БССР арестованы по подозрению в партийной провокации и шпионаже группа бывших членов КПЗБ, прибывших нелегально в мае 1932 г. в СССР»{120}.
После 17 сентября 1939 г. выяснилась одна деталь: в БССР не нужны были никакие другие партии, даже коммунистические. «Освободители» ни с кем власть делить не желали. Бывшие члены КПЗБ остались вне партии, так как были приравнены к выходцам из других партий. Это обернулось для многих из них большой моральной трагедией. И не только моральной. Несмотря на создание в марте комиссии по переводу бывших членов КПП, КПЗУ и КПЗБ в члены ВКП(б), в партии восстановили только 46 бывших коммунистов{121}. А ведь достоверно известно: в 1934 г. КПЗБ насчитывала 4 тыс. человек{122}, а в 1939 г. — более 7 тыс. человек{123}.
Таблица № 12. ЧИСЛЕННЫЙ СОСТАВ КПЗБ (НА 1 ЯНВАРЯ 1923–1939 Г.).
| Годы | Всего коммунистов | Примечание |
|---|---|---|
| 1923 | 528 человек | |
| 1924 | 2,2 тыс. | |
| 1925 | 2,8 тыс. | |
| 1926 | 3,2 тыс. | |
| 1927 | 3,6 тыс. | |
| 1933 | 3,8 тыс. | |
| 1938 | КПЗБ распущена | |
| 1939 | членство в КП(б)Б восстановлено 46 бывшим партийцам |
Источник: БелСЭ. Мінск, 1975. С. 140–141; Гісторыя Беларусі. Мінск, 1996. С. 366.
По материалам советских архивов нами установлено: судьба остальных — не восстановивших членство в партии — решалась в кабинетах Лубянки. Еще в феврале 1936 г. был арестован секретарь ЦК КПЗБ И. Логвинович. Формулировка обвинения стандартная: «агент польской тайной полиции». На закрытом заседании II Пленума ЦК КПЗБ 11 марта 1936 г., на котором присутствовали Ю. Ленский, С. Мертенс, Борисевич, Глебов, «Люба», «Леон», «Мартин» и «Петров», И. Логвинович был признан «пилсудским шпионом», выведен из состава ЦК и исключен из партии. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 25 июня 1936 г. на основе сфальсифицированных материалов И. Логвинович получает срок — пять лет ИТЛ. Но о нем не забыли. Вспомнили 15 марта 1938 г., приговорив к высшей мере наказания. Правда, приговор приводить в исполнение не спешили. Ждали команды. Она поступила уже после «воссоединения». Узника — к тому времени инвалида — ослепшего и оглохшего, не способного без посторонней помощи передвигаться — этапировали из Архангельской области в Минск. Там, спеша угодить Сталину, готовили процесс над коммунистами Западной Беларуси. К чести И. Логвиновича на долгих допросах с применением физического насилия он держался в высшей степени мужественно, отказавшись ставить подпись под нужным протоколом. Только это не помешало 26 октября 1939 г. Военному трибуналу Белорусского фронта приговорить его к расстрелу. Это был второй его смертельный приговор (!). Если в марте 1936 г. его признали польским шпионом, то теперь, когда Польского государства не стало, бывший лидер западнобелорусских коммунистов стал ещё и «агентом Германской разведки»{124}.
Приговором от 26 октября Москва показала, что в услугах местных партийцев не нуждается. Беспощадная расправа с такими людьми, как И. Логвинович, должна была особо устрашающе подействовать на «освобождённых от польского ига». И это сработало. В 1940 г. Западная Беларусь насчитывала 2041 молодежную организацию, объединявшую 23611 комсомольцев, в том числе 8771 человек — из местной молодежи{125}. К началу 1941 г. число первичных партийных организаций, ряды которых насчитывали 16048 коммунистов, достигло 1322 человек{126}. Разными путями склоняли «полешуков» в новую веру. Как это было, рассказывает в своих воспоминаниях Борис Рагуля:
«Я работал учителем в Любче. Вел гимнастику, баскетбол, волейбол, лыжный спорт. Однажды учитель-восточник, который являлся комсомольским секретарем, предложил мне вступить в комсомол. Я отказался, сославшись на то, что еще идеологически не подготовлен и мне необходимо время, чтобы обдумать предложение. Я пообещал, что через некоторое время дам ответ. Вечером я рассказал домочадцам о случившимся. Моя тетка Люба просто окаменела. Зато дядька Василь сказал прямо: «Вступать в эту организацию не стоит».
Настал час давать ответ. Беседовал со мной уже завуч. Я ответил, что мне необходимо еще время, чтобы выучить историю компартии. 20 января в хату пришел школьный инспектор Соколов и сказал, что необходимо обсудить со мной план предстоящих спортивных мероприятий. Я оделся, мы пошли вдоль Замковой улицы. Меня приветливо попросили зайти в одно здание, чтобы побеседовать о лыжах. Это было НКВД. Через пять минут меня арестовали. Сначала меня отвезли в Новогрудок, а затем в Барановичскую тюрьму. У меня отобрали ремень и шнурки, а также часы и медальон военнопленного (в 1939 г. Борис Рагуля совершил побег из немецкого плена. — А. Т.) и все документы. Арестованных кормили соленой рыбой, от которой ужасно хотелось пить, однако воды не давали. Затем начались мучительные и изнурительные допросы, которые сводились к тому, что я якобы являюсь немецким шпионом, который получил задание подорвать внутреннюю стабильность в Советском Союзе. Потом меня стали обвинять в белорусском национализме. Я жутко хотел пить. Через каждые 2 часа менялись следователи, они демонстративно пили воду и предлагали подписать бумаги, что я — вражеский шпион. Затем мне предлагали доносить на своего дядю Василия Рагулю и Четырко. Каждый новый следователь продолжал допрос и требовал снова и снова повторить рассказ о моем возвращении из немецкого плена. С каждым новым гебистом напряжение нарастало, и я стал терять сознание. Разъяренный следователь ударил меня два раза по лицу, а затем приставил к моему виску пистолет и сказал, что моя жизнь будет стоить семь копеек, если я не подпишу бумаги о сотрудничестве с НКВД. Я потерял сознание и проснулся уже в камере, находясь возле бочки с фекалиями и мочой. Возле меня сидел пожилой человек с добрыми голубыми глазами и приятной улыбкой. Он сказал, что я плохо выгляжу, и предложил мне воды и немного своего хлеба. Я был тронут внимательным отношением этого немолодого человека, и мы разговорились. Я рассказал ему всю правду о своем возвращении из Польши и подробно о предложении польского крестьянина вернуться в Польшу, чтобы затем вместе с немцами освободить Беларусь от Советов. Вскоре меня отвезли в Минск, где на первом же допросе я прочитал о себе все то, что рассказал в камере пожилому человеку с голубыми глазами и приятной улыбкой{127}.