Недозволенная память. Западная Беларусь в документах и фактах. 1921-1954.
Шрифт:
Между тем положение Барановичской области, промышленность которой полностью сконцентрировалась в руках новой власти, оставалось еще весьма критическим. Проблема, которая возникла в ней, — это уничтожение системы обеспечения населения товарами первой необходимости. Согласно данным, поступавшим в ЦК КПБ, в «освобожденных» районах имелось 717 магазинов, потребительская кооперация объединяла 1250 человек{216}. Но «все товары, которые можно было приобрести, пропали»{217}. В декабре 1939 г. начались проблемы с хлебом — появились большие очереди. Обком партии потребовал выявить и ликвидировать «чуждый элемент», проникший в хлебопекарню{218}, но этим изменить ситуацию не удалось. Перебои с хлебом стали нормой повседневной жизни. Его не стало во всех населенных пунктах. Дошло до того, что ситуацию в Белостоке — очереди по 200 человек у каждого магазина — и Львове рассматривало Политбюро ЦК ВКП(б){219}.
Для «полешуков» наступил непонятный и доселе невиданный «дефицит». В народе появились анекдоты и поговорки, как, например: «Ны коровы ны свіні, тілько Сталін на стыні…»
Продовольственный кризис породил массовую спекуляцию, возникли черные рынки. Тому способствовал переход на советский рубль. «Новшество» гражданской администрации регламентировалось решением Политбюро ЦК ВКП(б) «О переходе на советскую валюту на территории Западной Украины и Западной Беларуси» от 8.12.1939 г.{220}, согласно которому с 21 декабря 1939 г., злотые по счетам и вкладам подлежали обмену. Злотые обменивались на рубли по курсу 1:1, но не более 300 злотых (первоначальный валютный курс был примерно 1 зл. — 10 рублей). Для сравнения отметим, что в это время зарплату в 300 рублей в месяц получала, например, уборщица аппарата ЦК ВКП(б){221}. Чтобы остановить массовую спекуляцию, Прокуратура и Верховный Суд БССР стали карать «спекулянтов» по всей строгости закона «вплоть до высшей меры наказания»{222}. Арестовав более 100 работников торговли, быстро определили «крайних». Основная часть оказавшихся в застенках были представителями малого бизнеса — владельцы магазинов, частных ресторанов, продавцы. Всех их, обвинив «во вредительстве», отдали под суд{223}.
Таблица № 20. ПРЕДСТАВИТЕЛИ ГОСТОРГОВЛИ И МАЛОГО БИЗНЕСА, ОСУЖДЕННЫЕ ОСОБЫМ СОВЕЩАНИЕМ ПРИ НКВД СССР (1940–1941) [19] .
| № п/п | Фамилия, инициалы | Национальность | Вид деятельности | Место жительства | Дата вынес. приговора |
|---|---|---|---|---|---|
| 1. | Вербило М. И. | белорус | торговец | д. Волька Барановичского р-на | 9.07.1940 г. 8 лет ИТЛ |
| 2. | Гансевский И. К. | поляк | предприниматель | д. Липск Барановичского р-на | 4.09.1940 г. 8 лет ИТЛ |
| 3. | Подлишевский Л. Л. | поляк | предприниматель | м. Дятлово Дятловского р-на | 12.05.1941 г. 8 лет ИТЛ |
| 4. | Шуливичева Ю. М. | полька | владелец частного ресторана | г. Барановичи | 21.08.1940 г. 8 лет ИТЛ |
| 5. | Канода М. И. | поляк | руководитель торгового объединения | г. Барановичи | 29.11.1940 г. 5 лет ИТЛ |
| 6. | Судник В. Ф. | поляк | заведующий магазином № 21 | г. Барановичи | 11.12.1940 г. 8 лет ИТЛ |
Источник: Памяць: Гіст. — дакум. хроніка горада Баранавічы і Баранавіцкага раёна. Мінск, 2000. С. 528–599.
Зато вольготно в родной стихии чувствовали себя «победители». В «Слонімскім краї» (2000. № 2) имеются комментарии по этому поводу:
«Стоял я с другом Степаном Лежыным, — вспоминает Петр Партуха, — на перекрестке улиц Чкалова и Советской города Слонима. Неожиданно останавливается около нас машина. Выпрыгивает из нее офицер, наверное, лейтенант. «Ребята, у кого может есть часы?» А у Степана их было двое: одни карманные, а другие — наручные. И он говорит мне: «Надо продать одни, но сколько спросить?». Я говорю: «А сколько они стоят?» Тогда они стоили 35 злотых. Я говорю: «Проси больше, конечно». Он попросил где-то 70 или 80 злотых. Офицер, долго не думая, отдал деньги, сел в машину и уехал. Потом мы узнали, что польские деньги уже ничего не стоят…»{224}
Практически тоже самое рассказывает и Д. Коген, житель города Новогрудка:
«Советские власти издали приказ, в котором жителей города обязывали вернуться к нормальной жизни, открыть магазины и мастерские и в будущем строго подчиняться приказам. Мы (евреи. — А. Т.) вновь открыли наши магазины, полные товара, и смогли заработать много денег. Наши дела процветали. Толпы покупателей, главным образом советских военнослужащих, сметали товар с полок почти подчистую. Русские даже не пытались торговаться и платили рублями, а согласно с обменным курсом один рубль шел за один злотый. Спрос на наш товар был таким большим, что мы подняли цены, но покупатели продолжали идти. За несколько недель магазин опустел, и не было возможности обновить ассортимент товаров. У нас дома стояли полные мешки денег. К сожалению, мы скоро поняли, что их настоящая стоимость ниже за официально объявленный курс»{225}.
Эксперименты Кремля продолжались. Для многих расхожая фраза «от ярма освободили, а хомуты наденем», которой, не скрывая смеха, красноармейцы одаривали западных белорусов в сентябре 1939 г., стала, судя по воспоминаниям современников, реальностью{226}.
Начался голод. На территории Барановичской области вводятся хлебные карточки. Не вызывает сомнения, что данное «новшество» санкционировалось Москвой. Возвращаясь к тем драматическим событиям, Ольга Хрептович-Бутенева в конце своей жизни напишет:
«Наиважнейшим для меня стало найти какую-нибудь работу, чтобы достать карточки на хлеб. Неожиданно во время всего этого хаоса на главной улице (город Новогрудок. — А. Т.) открыли музыкальную школу. Из частных квартир принесли лавки и столики, а над эстрадой повесили портреты Ленина и Сталина. Мы обязаны были два раза в неделю приходить на собрание. Директор читала агитку с известными советскими лозунгами и предписаниями трудиться для развития искусства. После слабых аплодисментов мы расходились по домам, но в кармане каждый имел ценную карточку на хлеб (выделено мною. — А. Т.). Хуже было с учениками… В школе попросту не было ни одного ученика»{227}.
Политика большевиков вызвала обострение социальных противоречий. Наиболее широкими формами сопротивления являлись подача жалоб на злоупотребления со стороны сталинских чиновников и отказ выселяться из своего жилья. В начале 1940 г. на стол председателя облисполкома легло свыше 300 жалоб о незаконных выселениях и кражах. Но мер по имеющимся «фактам нарушений революционной законности в вопросах выселения из квартир», «незаконным действиям при изъятии имущества — кражах личных вещей: белья, кухонной посуды и т. д.» никто не принимал и даже не считал нужным что-либо предпринимать{228}.
Престиж новой власти стремительно падал. В 1940 г. западные белорусы окончательно расстались с иллюзиями о «светлом будущем». В ряде случаев для поднятия авторитета сталинской администрации глава областной вертикали прибегал к популистским приемам. По предложению Царенко принимается постановление об окладах денежного жалования чиновников советского аппарата: месячное жалование руководителя облисполкома — 1800 руб., заместителя — 1400, секретаря — 1400, курьера — 100, уборщицы — 100, шофера — 530 руб.{229}. Но все это — верхняя часть айсберга. Чиновники получали особые пайки — так называемые продовольственные наборы. По всей области ими были разобраны «польские дачи».
Третий, последний, этап национализации продолжался 12 месяцев — с 9 июня 1940 г. по 22 июня 1941 г. На данном этапе в западных областях республики, бюджет которых составлял 730 млн. рублей, действовало 392 промышленных предприятия{230}. В исторической литературе еще жива легенда, рожденная в советские времена:
«значительными завоеваниями трудящихся Западной Беларуси явилась ликвидация безработицы»{231}.
В эту тему надо внести ясность. Обратимся к фактам. В 1931 г. в промышленности, транспорте и учреждениях общественного обслуживания было занято 86 тыс. рабочих. В результате постоянного сокращения промышленных предприятий, закрытия фабрик и заводов снизился жизненный уровень работающих, появилась большая армия безработных, которых только в 1936 г. насчитывалось более 25,5 тыс. человек. В поисках заработка в 1925–1938 гг. из трех воеводств — Новогрудского, Полесского и Виленского — на постоянное место жительства в другие страны выехало 78,1 тыс. белорусов{232}.