Чтение онлайн

Минут через пять я услышал, как Пежо на всю лавочку сказал своим неприятным гортанным голосом:

— Этот субчик небось еще не успел далеко уйти.

Конечно, наступила тишина, и со стола, где сидели крестьяне, кто-то спросил, в чем дело.

— Я остановился на том, как приехал врач, — сказал Костлявый. — Но тому врач был уже не нужен, и это я им сразу мог бы сказать. Он лежал на откосе, лицо у него было будто известью обмазано, и как раз когда мы подняли его — тогда на месте аварии было уже человек семь, не меньше, — подъехал легковой автомобиль с люцернским номером, и водитель нам все рассказал.

Он добрых двадцать минут ехал в гору от Цофингена вслед за лесовозом, и на уровне опушки леса ему удалось его обогнать. Он доехал до Аттрида и как раз оттуда возвращался, значит, с тех пор прошел самое большее час. Он спросил, а как же пассажир, но никакого пассажира не было, по крайней мере сейчас. А люцернец говорит: «Я голову даю на отсечение, когда машина поворачивала, я видел в кабине второго человека, а на развилке в Лангенталь он еще высунулся из окна и следил за дорогой».

Тогда и полицейский забеспокоился, мы еще раз все как следует осмотрели при свете фар и карманных фонариков и обнаружили: да, тут явно был еще один человек. Водителя не выбросило из кабины, как можно было бы предположить: кто-то его вытащил и положил на откос. Но обнаружили мы и кое-что еще, а именно: у мертвеца не было при себе ни гроша — ни мелочи, ли бумажника. У него не было ничего, а мыслимое ли дело, чтобы человек ехал полдня, от Дорнаха досюда, да и наверняка он направлялся в Хутвиль или в Люцерн и собирался вернуться только завтра, так что ему надо было где-то ночевать, — так мыслимое ли дело, чтоб он не имел при себе ни гроша?

— А следы… — продолжал Пежо теперь уже громко; он отхлебнул и при этом смотрел на меня в упор из-за своего стакана, а ведь я сделал все возможное, чтобы вернуть того молчальника к жизни. Конечно, я мог бы и остаться или пойти в полицию, но что от этого изменилось бы для несчастного? Или для меня? Стоять и отвечать на бесконечные вопросы? И что я стал бы отвечать? Куда вы едете? Зачем? А я и сам не знал, а бумажник его меня совершенно не интересовал, и если Пежо уставился на меня, желая на что-то намекнуть, то это была явная клевета. Кроме того, он спокойно мог и не повторять фразу: «Этот субчик не мог далеко уйти». Он это уже говорил.

Вино подкрепило меня. Во всяком случае, у меня вдруг появилось желание пройти еще несколько километров. Я поднялся к себе в комнату, положил деньги на стол и через десять минут вышел пустынными огородами позади трактира на пешеходную тропу. Вскоре справа от меня в тумане появилось озеро. Рядом со мной шушукался камыш. Топкая почва. Я пошел медленнее. В воздухе пахло снегом, а вскоре у меня появилось такое чувство, будто лицо у меня покрыто слоем обжигающего льда. Ушиб на лбу снова заболел. Останавливаясь, я слышал за камышом волны, которые, по-видимому, накатывались на буйки фарватера. Наконец-то совсем рядом со мной возникла в темноте светлая полоска — причальный мостик, побелевшие доски, я мог на минуту поставить чемодан и сумку с фотоаппаратами. И только теперь, в этой недвижной сырой стылости, в мое сознание проник хлюпающий звук, который, очевидно, сопровождал каждый мой шаг. Потом я наткнулся на буковую изгородь примерно в человеческий рост высотой. Я пошел вдоль нее и, дойдя до низенькой калитки, увидел за нею невысокое строение; оно чернело на фоне серо-черного тумана над озером. Я перелез через калитку. Нигде никакого движения. Я подошел ближе — что-то вроде грубо сколоченной дачки. Поскольку окно, выходящее на озеро, оказалось открытым, то есть ставни были только притворены и достаточно было лишь немножко подергать их, чтобы они открылись как будто сами собой, и стекло за ними тоже, без сомнения, раскололось еще раньше, я мог сделать вывод, что хозяин разрешает мне немного соснуть. Я лег на кушетку в комнате. Разумеется, я ориентировался только при помощи спичек, и вообще все в этой исключительно удобно оборудованной даче оставил в точности в том виде, в каком нашел.

Мне повезло. На следующее утро туман был такой сильный, что я с трудом мог разглядеть забор перед домом, а в погребе я обнаружил велосипед. Потом я корил себя. Надо было записать адрес, потому что, еще отдавая свои вещи носильщику, я твердо намеревался вернуть велосипед владельцу багажом. Я потом часто себя корил. История с велосипедом угнетала меня. Примерно в полдень я, миновав Виддау, приехал в Кербруг.

Я люблю эти маленькие промышленные городишки у подножия Юры, расположенные вокруг живописного древнего городского центра. Я остался в Кербруге. Я провел там три недели и даже собирался подыскать себе там ателье. Я и сейчас убежден, что мне удалось бы начать новую жизнь как фотографу, я, безусловно, мог бы по случаю снять, а со временем, вероятно, даже купить подходящее помещение на одной из центральных улиц. В клиентуре у меня не было бы недостатка — ведь в Кербруге всего две фотографии. И это в городе с почти двадцатитысячным населением, в промышленном центре! Город химиков, фармакологов и часовщиков. Город, который развивается, процветает и наверняка жаждет фотографироваться. Если бы только я не столкнулся с Педуцци! Карло Педуцци. Итальянец, кажется, откуда-то из-под Турина.

Мы жили втроем у одной семидесятилетней вдовы, церковной крысы, ее муж торговал когда-то лошадьми — воровал лошадей, как утверждал Альберт, и у нас, то есть у Альберта и у меня, было по комнате во втором этаже; Педуцци уже не первый год жил в каморке на чердаке. Дом стоял на одной из тех тихих старых площадей, где прежде, наверное, располагались скотные базары. Я познакомился с Альбертом случайно, в первый же вечер после моего приезда, мы оба засиделись в трактире «Ваадтский погребок»; он занимался распространением какого-то средства для ухода за кожей, давал небольшие объявления в местных газетах и дважды в неделю объезжал на веломотоцикле окрестные деревни, — человек моего возраста, только гораздо тщедушнее. Он так же, как и я, недолюбливал итальянцев. И прежде всего тех, что тысячами понаехали в наши чистенькие швейцарские города без копейки за душой, — немытая, неквалифицированная рабочая сила. Они умеют притворяться усердными, производят ужасный шум и передвигаются по улицам только целым стадом, а ведут себя так, будто они-то и есть истинные налогоплательщики в этой стране. Кто все время выставляет свои чувства напоказ, у того никаких чувств нет, говаривал Альберт и не скрывал, что имеет в виду нашего соседа с мансарды. Этот Карло Педуцци имел обыкновение петь жирным тенором по вечерам, а главное, по воскресеньям, только мы, бывало, приляжем отдохнуть; при этом часто у него ошивались его бездельники-друзья. Тут уж об отдыхе нечего было и думать. Как это ни странно, хоть ему уже было около сорока, он не пошел дальше подсобного рабочего на кирпичном заводе; он был женат, и наша хозяйка утверждала, что каждый месяц он отсылает больше половины своего заработка в Италию — маловероятно. Но, как бы там ни было, мне в этом жирном человеке больше всего не нравился собачий взгляд его карих глаз; должен признаться, что уже через три дня я стал каждый вечер убегать от этих глаз в трактиры, и вечный запах супа на нашей темной лестнице тоже, увы, исходил из его комнаты. Ну так вот, мой приятель Альберт дал маху. Пошли слухи, что девочку мясника с Дюфургассе кто-то, как говорят в таких случаях, обидел. Лично я думаю, впрочем, что Альберт приписал это дело себе, только чтобы похвастаться. Я-то с самого начала заподозрил Педуцци. Итальянец, неукротимый южный темперамент… Ну, пошли слухи, что Альберт заманил эту семнадцатилетнюю девчушку в дом нашей хозяйки, пообещав ей средство для ухода за кожей. Сплетня, которую может выдумать только итальянец. Через два дня началась заваруха.

Ее отец был не из драчливых. Но он явился не один. Выйдя из своей комнаты на лестницу, я услышал внизу голоса, а когда я перегнулся через перила, то увидел уже и руки — они скользили вверх по перилам, он услышал грохот башмаков по лестнице, тяжелое дыхание возбужденных мужчин и сначала непонятные для меня причитанья чуть не со слезами в голосе: «Я ему покажу, мерзавцу, я…» — что-то в этом роде. Мне очень захотелось спрятаться в каком-нибудь укромном уголке чердака. Предупредить Альберта? Он спал рядом, накануне вечером мы немножко посидели в «Ваадтском погребке», но вот они поднялись на последний марш лестницы, впереди — тощий парень лет двадцати, за ним — мясник. Ненавижу такие инциденты! Слышно было, как на первом этаже Церковная Крыса призывает святую Риту, специалистку по безнадежным случаям.

Я показал рукой наверх, кивнул. Прошептал:

— Итальянец. Этажом выше, направо.

Еще минута — и они были наверху и барабанили ногами в дверь.

— Открывай, — кричали они. И тут же дверь с треском ударилась о стену. На мгновение наступила тишина, и я крикнул им:

— Что, нет дома? Сейчас придет.

Потом я спустился по лестнице. В конце концов, меня это все не касается. Я быстро прошел мимо Церковной Крысы, но тут внизу, у подножия лестницы, возникла черная дурья башка Педуцци. Широкая улыбка на его лице мне не понравилась. И он еще орет:

— Buon giorno [4] .

— Как для кого, — сказал я, когда уже прошел мимо и был у входной двери.

— А! — засмеялся он и посмотрел на меня сверху вниз. Еще поднял над головой связку из пяти охотничьих колбасок. — Как для кого! Ну да, ну да! — Хитрюга сделал вид, будто не понял моего достаточно ясного предупреждения. Вверху послышался топот мстителей.

Теперь я сказал уже серьезно:

— Карло, они пришли за тобой. На твоем месте я бы рвал когти, слышишь?

«Святая Рита, молись за нас…» Я открыл входную дверь, и ноябрьский воздух сыростью ударил мне в лицо.

Дело было в пятом часу, в субботу. На площади было довольно людно, тут сошлись домохозяйки всего района, прихватив свои самые большие сумки, а справа or двери стояло несколько подростков, и все они смотрели на меня. Слева придвинулись трое стариков, они тоже смотрели на меня.

— Поймали? — вполголоса спросил один, а из группки подростков кто-то сказал:

— Убери кастет.

— Итальянец, — сказал я. — Чего от них ждать.

— Что, — спросил старик, — индеец?

Ладно, по мне хоть индеец, в конце концов, что мне за дело до дочери мясника, я пересек площадь, направляясь в «Ваадтский погребок», и, пройдя шагов пятнадцать, услыхал за своей спиной крики. Входная дверь распахнулась, я остановился, оглянулся и увидел, как Педуцци, еще наполовину в дверях, ругаясь по-страшному — так только итальянцы могут, — вырвался из клубка рук и припустил через площадь, мимо меня.