Чтение онлайн

Потому что это тоже не должно было быть красивым жестом для женщины. Это должно было быть решением мужчины, чей род наконец увидел собственный долг.

Заседание закончилось уже в сумерках.

Северная башня горела слабым, мутным огнем, но черный ободок почти исчез. Город выдохнул не сразу. Ему еще предстояло долго бояться, спорить, злиться, узнавать слишком многое и решать, верить ли женщинам, которых вчера готов был отдать башне.

Меня отпустили в храмовый гостевой дом, а не в дворец и не к Тальгардам.

Я сама так сказала.

Эйран предложил охрану. Потом сам остановился и исправился:

— Тавин может выделить людей пограничного крыла, если ты согласна.

— Согласна.

— Я не поеду следом.

Я посмотрела на него.

— Хотите?

— Да.

— Но не поедете?

— Нет.

В коридоре было шумно. Несли бумаги, спорили служители, где-то вдалеке Виверна требовала вернуть ей собственную одежду, потому что “храмовое платье колется и пахнет смирением”. Тавин обещал найти платье, которое не будет оскорблять ее политически. Лисса смеялась впервые за день.

А мы стояли у окна, где снаружи уже темнел Лирассен.

Эйран сказал:

— Я подпишу документ о твоем праве на расторжение завтра. Без условий.

— Хорошо.

Он кивнул.

Это должно было быть все.

Но я не ушла сразу.

— Эйран.

Он поднял глаза.

Я редко называла его по имени раньше. Даже в браке. Особенно в браке.

— Вы сегодня сказали мое имя правильно.

— Да.

— И сделали то, что должны были сделать не ради меня, а потому что так правильно.

— Да.

— Это не возвращает прошлого.

— Знаю.

— И не решает нас.

— Знаю.

Я посмотрела в окно.

На северной башне слабый огонь уже был не черным. Серым. Уставшим.

— Но я это видела.

Он молчал.

Потом сказал:

— Спасибо, что сказала.

Ни просьбы.

Ни шага вперед.

Ни “значит, есть надежда?”

Живой человек учится не хватать даже надежду без разрешения.

Я пошла к выходу.

У двери остановилась.

Не обернулась.

— Спокойной ночи, Эйран.

Ответ пришел не сразу.

— Спокойной ночи, Сэйра Лиордан.

На этот раз мое имя не болело.

Через четыре месяца после ночи, когда северная башня перестала искать мое имя, в Лирассене наконец научились произносить слово “согласие” без паузы.

Не все.

Не сразу.

Некоторые произносили его так, будто оно было рыбьей костью в горле. Особенно старые роды, привыкшие считать брачные договоры делом семей, а не женщин, которых этими договорами связывали. Некоторые храмовые служители каждый раз морщились, когда в новом порядке обряда приходилось читать вслух не только клятвы, но и последствия магического вплетения. Башенные мастера жаловались, что перестройка контуров идет медленно, дорого и неудобно.

Марта сказала на это:

— Как неожиданно. Не воровать оказалось сложнее.

После этого башенный мастер Ревик перестал жаловаться при ней.

Северная башня горела.

Не так ярко, как раньше. Пламя в ее верхнем кольце стало ниже, плотнее, иногда с серой кромкой, которую жители сначала боялись, а потом привыкли считать знаком новой защиты. Башня больше не тянулась к женским именам. Агата проверяла это каждую неделю, Эйран — дважды в неделю, а я — когда хотела.

Именно так было записано в новом положении.

Не “по требованию башенной службы”.

Не “при необходимости дома Тальгард”.

Когда хотела.

В первый раз, увидев эту фразу в документе, я рассмеялась прямо в кабинете государевой комиссии. Писец испугался, потому что уже знал: если я смеюсь над формулировкой, ее придется переписывать.

Но я сказала:

— Оставьте. Мне нравится.

Он так обрадовался, что поставил кляксу.

Дом у меня появился не сразу.

Сначала я жила в гостевом крыле храма Семигорья. Комната была маленькой, с белеными стенами, узкой кроватью и окном на сад лекарственных трав. Под утро там всегда пахло мятой, влажной землей и дымом от кухонной печи. После дворца Тальгардов, где каждое кресло помнило чужую родословную, это казалось почти роскошью.

Потом Арден Сэвар подписал распоряжение о выделении дома для комиссии по восстановлению женских записей. Не дворец. Не подаренный особняк. Рабочий дом у северо-восточного склона Семигорья, где раньше жили храмовые переписчики.

Двухэтажный, каменный, с облупившимися ставнями, заросшим садом и дверью, которая не закрывалась с первого раза.

Марта осмотрела его и сказала:

— Годится. Если выкинуть половину мебели, починить крышу, выгнать мышей и объяснить двери, кто теперь хозяйка.

— Двери?

— С людьми сложнее.

Через неделю на двери появилась табличка.

Не сразу та, которую я хотела.

Сначала мастер принес слишком пышную, с завитками, золотыми листочками и надписью “Государевая комиссия по делам носительниц редких даров”.

Я посмотрела на нее.

Мастер вспотел.

— Не подходит?

— Подходит для двери, за которой никого не будут слушать.

Он унес.

Вторая была проще. Темное дерево, ровные буквы, без золота.

СЭЙРА ЛИОРДАН

носительница пепельного пламени

комиссия по восстановлению имен и даров

Я провела пальцем по своему имени.

Никакой печати.

Никакого браслета.

Просто буквы.

— Нормально? — спросил мастер.

Я кивнула.

— Да.

Марта, стоявшая рядом с ведром и тряпкой, сказала:

— Наконец-то.

В первый месяц к нам приходили в основном те, кто боялся.

Женщины из малых родов, чьи бабки “служили башням” и умерли слишком рано. Дочери драконьих домов, которым перед свадьбой стали задавать вопросы о “совместимости дара”. Служанки, переписчицы, вдовы, сестры, иногда мужчины, которым было стыдно и которые приносили старые письма, не поднимая глаз.

Лисса принимала документы.

Она оказалась прекрасна в этом деле.

Не потому что стала резкой или похожей на меня. Нет. Лисса оставалась мягкой. Просто теперь ее мягкость перестала быть способом исчезать. Она могла посадить испуганную женщину за стол, налить ей чай, дать платок, а потом тихо спросить:

— Кто подписал? Покажите, пожалуйста, вторую страницу. Да, мелкий почерк тоже важен.

И люди показывали.

Через два месяца Лисса сама написала проект инструкции для семейных поверенных: как проверять брачные договоры на скрытые магические приложения.