Чтение онлайн

Эйран стоял у окна с башенными мастерами.

Именно стоял, потому что сидеть отказывался, а Агата уже устала повторять. В конце концов она поставила рядом стул и сказала:

— Если упадете, постараюсь, чтобы головой на него.

Он сел через две минуты.

Тавин вернулся после допроса Меланты, с испорченным рукавом и очень довольным лицом.

— Платье разрезали, — сообщил он Виверне.

Та сидела в кресле у стены, бледная, но уже причесанная. Лисса действительно принесла ей гребень. Волосы Виверна собрала сама, без прежней безупречности, зато с такой злостью на каждую шпильку, будто возвращала контроль над головой по одной пряди.

— Сильно? — спросила она.

— До пояса.

— Она плакала?

— Нет. Ругалась.

— Значит, любимое.

— Я так и понял.

Эмриса Сольвейна в зале не было. Его держали отдельно. Виверна сама попросила не допускать его до заседания, пока не даст письменные показания без семейного давления.

Арден согласился.

Эта новая привычка — спрашивать женщину, прежде чем решать ее безопасность, — пока выглядела во дворце неловко, как новая обувь. Но все равно лучше старых сапог, в которых слишком удобно наступали на чужие ноги.

Лисса разложила документы по стопкам.

— Первая — женщины с пепельным пламенем. Вторая — охлаждающие линии. Третья — брачные удержания. Четвертая — записи с сомнительным согласием. Пятая — документы, где есть подпись Кайрена Сэвара. Шестая — Драммонт.

— А это? — спросил Тавин, показывая на самую толстую.

— Это все, где мы пока не поняли, кто именно виноват, но уже неприятно.

— Люблю честные названия.

Писец, новый, потому что прежний после ночи почти уснул носом в чернильнице, осторожно спросил:

— Так и записывать?

Лисса задумалась.

— Нет. Напишите: “дополнительная проверка”.

Тавин вздохнул:

— Скучно.

— Зато юридически.

Я сидела между Агатой и Лиссой. Передо мной лежал черновик закона. Назывался он пока плохо: “О временном ограничении использования брачных и родовых даров в башенных контурах”. Я зачеркнула слово “временном” так сильно, что перо скрипнуло.

Арден заметил.

— Слово вам не нравится?

— Оно всем слишком нравится.

— Предложение?

Я написала поверх:

“О согласии носителей дара и запрете принудительного вплетения личной магии в родовые, брачные и башенные контуры”.

Гравена на заседание пустили, но посадили в дальнем конце стола, без права голоса до проверки его связей с архивной канцелярией. Он прочитал название и скривился.

— Слишком длинно.

Марта, которая стояла у стены с тетрадью, сказала:

— Зато понятно.

Гравен посмотрел на нее, но после вчерашнего уже не рискнул требовать вывести “прислугу”.

Прогресс.

Медленный, раздраженный, но прогресс.

Арден прочитал новую формулировку.

— Длинно, — сказал он. — Но оставим.

Дальше началась работа.

Не красивая.

Не торжественная.

Скучная местами до зубной боли.

И, возможно, самая важная из всего, что мы сделали.

Первый пункт: дар супруги, супруга, невесты, жениха или любого члена брачного союза не может быть вплетен в родовой контур без отдельного договора, написанного крупным почерком, прочитанного вслух при свидетелях, с перечислением физических, магических, правовых и наследственных последствий.

— Крупным почерком? — переспросил писец.

— Да, — сказала я.

— Это не юридический термин.

— Станет.

Арден не стал спорить.

Второй пункт: согласие действует только на конкретный обряд, срок и цель. Никаких “до восстановления”, “до необходимости”, “до стабилизации” без даты и условий прекращения.

Агата добавила:

— И без права продления молчанием.

Писец записал.

Третий пункт: право отзыва дара. В любой момент. Без обвинения в измене, нарушении долга или ущербе роду. Последствия отзыва должны быть заранее указаны, но не могут служить основанием для принуждения.

Эйран слушал этот пункт с закрытыми глазами.

Я знала почему.

Если бы такой закон существовал три года назад, мой браслет не стал бы цепью.

Четвертый пункт: все старые записи женщин-источников подлежат проверке, восстановлению имен, уведомлению семей, если семьи существуют, и погребению или возвращению остатков дара по воле родственников либо заранее выраженной воле носительницы.

На слове “остатков” Лисса сжала руку под столом.

Я коснулась ее локтя.

Пятый пункт: башенные контуры должны быть перестроены так, чтобы не искать живой дар без отдельного вызова и согласия. Башня не имеет права “искать замену”.

Башенный мастер, все еще измученный, поднял руку.

— Это технически возможно, но не быстро.

— Сколько? — спросил Арден.

— Год. Если все семь башен.

— У вас три месяца на северную, — сказал Эйран. — Остальные — по очереди.

Мастер побледнел.

— Ваше светлость...

— Вы получаете людей, деньги, храмовый доступ и все архивы Драммонта. Не говорите мне, что без украденных женщин вы не умеете строить печати.

Мастер закрыл рот.

Хорошо.

Шестой пункт: любая архивная правка, касающаяся брачных, родовых или башенных даров, должна иметь открытый номер, список свидетелей и право носительницы получить копию.

Лисса добавила:

— И право исправить имя.

Все посмотрели на нее.

Она покраснела, но не отступила.

— Это важно.

— Внесите, — сказал Арден.

Писец внес.

Седьмой пункт касался наказаний. Там спорили долго.

Гравен хотел смягчить формулировку “принудительное использование дара” до “нарушение порядка согласования”. Марта кашлянула. Тавин положил руку на рукоять меча. Виверна сказала:

— Если меня вчера почти сделали сосудом для чужого пламени, это не нарушение порядка согласования.

Формулировку оставили жесткой.

Когда дошли до Драммонта, его привели под охраной.

Он выглядел хуже. Палец все-таки не сломали, но лицо распухло после удара Тавина, рукав был разрезан, рука перевязана. Он вошел медленно, с тем же сухим достоинством, которое теперь казалось не силой, а привычкой презирать всех, кто пачкается кровью.

— Лорд Драммонт, — сказал Арден. — Вы будете отвечать на вопросы комиссии.

— Я требую закрытого суда.

— Будет.

— Без присутствия женщин, вовлеченных эмоционально.