Чтение онлайн

Название у нее было скучное.

Марта предложила свое:

“Куда они прячут гадость”.

В печать, конечно, ушел первый вариант.

Но в доме все называли инструкцию по Мартиному.

Марта получила отдельный стол.

Она долго сопротивлялась.

— Мне не нужен стол. Я не писарь.

— Вы свидетельница комиссии, — сказала я.

— Это вы придумали, чтобы я не могла уйти.

— Да.

— Нечестно.

— Учусь у государства.

Она села за стол и в первый же день разложила на нем тетрадь, перья, коробку с пуговицами, лекарскую мазь, иголки, три ключа и засушенный розмарин, который пересадила из моего старого горшка.

— Зачем пуговицы? — спросила Лисса.

— Чтобы сразу чинить людей, которые приходят разваленными.

И действительно чинила.

Не только пуговицы.

Виверна Сольвейн появилась на пороге нашего дома в конце второго месяца.

Без предупреждения.

В темно-синем платье, слишком простом для прежней Виверны и слишком дорогом для обычной посетительницы. На запястьях у нее остались тонкие следы печатей. Она не скрывала их длинными рукавами.

Марта открыла дверь, посмотрела на нее и сказала:

— Если падать собрались, падайте в прихожей. Пол там уже поцарапан.

— Я не собираюсь падать.

— Все так говорят.

Виверна вошла.

Я была в кабинете, разбирала записи по роду Остер. Лисса сидела напротив с чашкой, Марта — у своего стола, делала вид, что не слушает, хотя слушала всегда.

— У меня список, — сказала Виверна без приветствия.

Положила на стол папку.

— Женщины Сольвейнов, которых оформляли как хранительниц помолвочных лент. Это не башни, но там тоже есть привязки. Часть может быть законной. Часть — нет.

Я открыла папку.

Имена.

Даты.

Примечания рукой Виверны.

“Спросить лично, если жива”.

“Семья скрывает”.

“Возможно, боялась брата”.

“Меланта лгала здесь”.

— Это много работы, — сказала я.

— Я знаю.

— И много вреда вашему роду.

Виверна села без приглашения.

— Моему роду полезно узнать, что вред иногда начинается не с позора, а с правды.

Марта тихо хмыкнула.

Виверна посмотрела на нее.

— Что?

— Ничего. Просто раньше вы так не говорили.

— Раньше у меня были другие платья.

— Платья тут ни при чем.

— Нет. При чем. В некоторых трудно дышать, а значит, и думать.

После этого она стала приходить раз в неделю.

Мы не стали подругами.

Это слово было бы слишком быстрым и слишком удобным. Но однажды она принесла не документы, а пирожные из кондитерской у моста, положила коробку на стол и сказала:

— Они отвратительно дорогие. Надеюсь, это кого-нибудь порадует.

Лисса съела два.

Марта сказала, что крем слишком сладкий, и съела третий.

Я взяла четвертый и поняла, что иногда мир лечится не прощением, а тем, что женщины, которых столкнули лбами, сидят за одним столом и ругают крем.

Нимею мы похоронили в начале осени.

Не сразу, потому что нужно было завершить храмовое признание, открыть записи, отделить остаток ее дара от старой чаши Тальгардов и решить, где будет могила. Отец хотел семейный склеп Лиорданов. Я отказала.

— Почему? — спросил он тихо.

Мы стояли в саду моего нового дома. Северин Лиордан приезжал теперь редко, всегда с письмом заранее, всегда ждал ответа. Он постарел. Не настолько, чтобы вызвать жалость. Достаточно, чтобы понять: вина умеет есть человека без зубов.

— Потому что вы уже один раз отдали ее молчанию, — сказала я.

Он принял.

Не сразу.

Но принял.

Нимею похоронили у Семигорья, на небольшом склоне, где рос дикий розмарин и открывался вид на все семь башен. Не в закрытом храмовом дворе “нестабильных остатков”. Не в архиве. Не в родовом склепе, где мужчины Лиорданов могли бы стоять ближе к ней, чем правда.

На камне написали:

НИМЕЯ ЛИОРДАН

носительница пепельного пламени

мать Лиссы и Сэйры

ее дар принадлежал ей

Лисса долго смотрела на вторую строку снизу.

— “Мать Лиссы и Сэйры”, — сказала она. — Спасибо.

— Ты ее дочь.

— Иногда я боялась, что у меня нет права на ее боль.

Я взяла ее за руку.

— У тебя есть право на ее любовь. С болью разберемся вместе.

Отец стоял чуть дальше. Не подходил, пока я не разрешила.

Потом положил у камня не дорогой венок, а маленький горшок с розмарином. Руками держал неловко, как человек, который давно не сажал ничего сам.

— Я не прошу прощения сегодня, — сказал он.

— Хорошо.

— Я буду искать остальные бумаги.

— Лучше.

Он кивнул.

Это был наш новый язык.

Не теплый.

Но честнее старого.

Эйран на похоронах стоял позади всех.

Без герба.

Без плаща канцлера.

В простом темном сюртуке, рядом с Тавином. Он не подходил ко мне до конца обряда. Не пытался взять на себя речь. Не говорил о долге Тальгардов перед Нимеей, хотя такой долг был.

После, когда люди начали расходиться, он подошел к камню, поклонился и положил рядом маленькую металлическую пластину.

Старую пластину из хранилища Тальгардов.

Очищенную, пустую.

Я увидела только краем глаза.

— Что это? — спросила позже.

— Место, где ее дар держали без имени, — ответил он. — Теперь пусто.

— Вы должны были спросить, можно ли положить.

Он закрыл глаза.

— Да. Должен был. Прости.

Я посмотрела на пластину у камня.

Она не казалась оскорблением. Скорее свидетельством.

Но это все равно было важно.

— Пусть останется.

— Спасибо.

— В следующий раз спрашивайте до.

— Да.

Между нами было много таких “да”.

Не больших, не торжественных.

Рабочих.

Через три месяца после указа Эйран официально передал часть башенных полномочий смешанной службе. Дом Тальгардов потерял влияние. В высших гостиных шептались, что канцлер ослабел из-за женщины. Тавин однажды принес мне список этих сплетен и попросил выбрать, какие слухи распространить в ответ.