Непокорная тигрица
Шрифт:
Она не поняла, что он хотел сказать этим. Но когда он коснулся губами лепестков ее лотоса и начал целовать их, ей все сразу стало ясно. Она чувствовала, как его язык ласкает ее. Сначала он проник в ее лоно, а потом коснулся жемчужины и стал тереться о нее. Когда же Чжи-Ган принялся легонько сосать жемчужину, как он делал это с ее сосками, Анну охватила такая сильная буря эмоций, что она в одно мгновение села на кровати и еще крепче прижалась к его губам.
Ее захлестнула волна наслаждения. Этот мужчина подарил ей свободу, сломав все преграды, развеяв ее сомнения, устранив то, что связывало Анну с реальностью. Он продолжал ласкать ее до тех пор, пока она не задрожала всем телом. Ей показалось, что она взлетела высоко в небо, а потом снова опустилась... к нему. Снова вернулась к реальности.
К тому, что они сейчас делали.
Из дневника Анны Марии Томпсон
3 марта 1882 г.
Мне уже двенадцать лет! Двенадцать! Сегодня мне исполнилось целых двенадцать лет. За мной приехал отец, и мы отправились с ним обедать. Я чувствовала себя настоящей женщиной. Мы обедали в самом лучшем ресторане Шанхая, и на мне было мое новое платье и жемчужное ожерелье. Он сказал, что я самая красивая девушка в этом ресторане.
А после обеда он привел меня к себе домой. Я никогда раньше не бывала у него. У него просто ОГРОМНЫЙ дом! В нем столько много места для меня! Однако в нем пахло развратными женщинами, и я поняла, что мать Фрэнсис права. Он не ходит в церковь и не верит в Бога. Знаете, что я вам скажу на это? Мне нет до этого никакого дела! Ты слышишь меня, Бог? МНЕ ВСЕ РАВНО!!! Он — мой отец, и я люблю его. Кроме него, меня никто не навещает. Он приносит подарки мне и другим детям. Он приносит продукты в миссию. Мне наплевать, ходит он в церковь или нет. Он — мой отец, и я люблю его!
И он дал мне еще кое-что. Правда, он предупредил, чтобы я никому не рассказывала об этом. Он сказал, что раз уж мне исполнилось двенадцать, то я достаточно взрослая. А я ответила ему, что уже знаю про опиум и что я с шести лет время от времени принимаю его.
Мне почему-то кажется, что он не поверил моим словам. Ну и пусть. Он всегда себя так ведет. С самого начала он знал, что я лгу, но продолжает делать вид, будто верит мне. В конце концов, я всегда признаюсь ему, что солгала, и рассказываю всю правду.
Итак, он дал мне его попробовать. Это было просто УДИВИТЕЛЬНО! Я попытаюсь поточнее описать свои ощущения. Кажется, что все плохое и страшное просто исчезает. Все, что делает тебя жалкой и ничтожной против твоей воли или глупой, потому что ты чего-то не понимаешь, — все это исчезает. Остаются же только приятные ощущения.
Я все понимаю, и мне все нравится. Я начала разговаривать со своим отцом, серьезно разговаривать. И он слушал меня и все понимал, потому что опиум проясняет сознание. Потом вошла какая-то дама — это было подарком для меня — и запела песню. Она так красиво пела, что я даже заплакала. На этот раз все было совсем по-другому. Я не слышала, как она тяжело дышала и путала слова, я не слышала шум, доносившийся с улицы. Я слышала только музыку, прекрасную, чистую и вдохновенную музыку, какой ее создал Господь.
Жаль, что нельзя принять немного опиума перед мессой. Представляю, как это было бы великолепно. Я тогда могла бы наслаждаться гимном, этой торжественной песней, прославляющей Господа нашего, а не слушать фальшивое пение сестры Кристины. Однако отец сказал, что я могу принимать опиум только в свой день рождения, что его принимают в особых случаях, поскольку он очень опасен.
Ух-ххх! Как мне не хочется ждать! Я просто не могу ждать до моего следующего дня рождения, ведь только тогда мне еще раз дадут опиум.
Война, несправедливая по самой своей сути, со временем покроет эту страну несмываемым позором. Я не знаю, и мне еще не доводилось читать о том, что... наш флаг должен стать пиратским флагом, который защищает эту позорную торговлю.
Уильям Глэдстоун,
депутат парламента от оппозиции,
1840 г.
Глава 11
Утро началось со скорбного плача, и Чжи-Ган попытался спрятать голову так, чтобы не слышать этих мерзких звуков. В конце концов он прижался к мягкому женскому телу. Скорее всего, это была грудь. Он уловил знакомый мускусный запах. Так всегда пахло после того, как он всю ночь занимался физическими упражнениями (так они с Цзин-Ли обычно называли это). Чжи-Ган смотрел, как поднимается и опускается прелестная женская грудь, слушал ровное дыхание женщины. Когда же оно стало прерывистым, он подумал, что Анна, наверное, тоже сейчас проснется.
Громкие стенания, доносившиеся из соседней комнаты, не прекращались всю ночь. Вдовы губернатора Бая выполняли свою печальную и крайне утомительную обязанность. Такова была традиция. Чжи-Ган не мог дождаться, когда он сможет унести ноги из этой мерзкой дыры. И хотя ему не хотелось бросать то дело, которым он сейчас занимался, палач был готов в любую минуту уехать отсюда.
Он потерся лицом о большую и мягкую грудь Анны, которая казалась ему прекрасной, и довольно улыбнулся. В утреннем свете ее белая кожа была еще белее. В том месте, где он коснулся ее своей небритой щекой, она слегка порозовела.
Анна. Очаровательная Анна.
Чжи-Ган вспомнил все, что происходило ночью, и его захлестнули противоречивые чувства. Это была какая-то странная смесь восторга и ужаса. Правда, восторга все же было больше. Удовлетворив свои физические потребности, он расслабился, но его мышцы до сих пор болели от перенапряжения. Честно говоря, этой ночью он не делал ничего необычного. И все же такого ему еще никогда не доводилось переживать. Эта белая женщина была какой-то удивительно открытой и с готовностью соглашалась на все, что он ей предлагал.
В том, что происходило между ними, было нечто особенное. Чжи-Ган вдруг вспомнил все, что она говорила ему. Сначала ее речь была торопливой и сбивчивой, но постепенно Анна успокоилась и стала выражаться яснее и точнее. Она рассказывала ему о том, что она хочет и что чувствует, когда он прикасается к ней.
Иногда она говорила весьма странные вещи, у нее возникали какие-то необыкновенные ассоциации, но его это не раздражало. Наоборот, так было даже интереснее, более эротично, что ли. Чжи-Ган прекрасно понимал, что все эти ассоциации были вызваны у нее его ласками. Именно он направлял ее воображение. Он думал о том же, что и она. Он делил с ней каждое мгновение этой удивительной ночи, и сам получал необычайно острые ощущения.
Анна отличалась от всех женщин, к которым он когда-либо прикасался, и это делало ее по-особенному привлекательной. Признаться, он не ожидал, что с ним произойдет что-то удивительное. Он не думал, что эта ночь будет какой-то иной, не похожей на все другие ночи. Но оказалось, что голова Анны переполнена странными и удивительными мыслями, над которыми он готов думать долгими часами. Ее суждения относительно каких-то вещей, как показалось Чжи-Гану, никогда не могут наскучить, не говоря уже о занятиях с ней любовью. Он мечтательно смежил веки, вспомнив, как входил в нее раз за разом.