Чтение онлайн

— Ага, — бодро кивнула она, захлопывая дверцу ногой. — Слышала ее версию. Давай свою. Интересно же, где показания не сойдутся.

Она прислонилась к столешнице, приготовившись слушать эту историю с видом заядлого театрала в первом ряду.

Марк удовлетворенно хмыкнул, откинулся на спинку коляски и, не сводя с моего пунцового лица насмешливого взгляда, начал вещать бархатным, тягучим тоном:

— Выхожу я, значит, попить воды…

— Да все, все! Поняла я! — в панике перебила его, чувствуя, что еще секунда, и я просто умру от разрыва сердца.

Сгрохотом поставила недопитый кофе на стол. Слушать эту историю в его интерпретации, да еще и при Рите, было свыше моих сил.

Резко развернувшись на пятках, я быстрым шагом направилась к выходу из кухни.

— Семейка ненормальных! — бросила я, вылетая в коридор под дружный, издевательский смех отца и дочери.

Глава 12

Боль ударила под дых так резко и безжалостно, что я забыла, как дышать.

Она разорвалась в груди тысячей острых осколков, полосуя легкие, выжигая остатки гордости и ту глупую, робкую теплоту, которая только-только начала зарождаться где-то на дне моей души.

Я стояла за стеной, в тени арки, ведущей на кухню.

Я не собиралась подслушивать. Просто, выбежав в коридор, поняла, что оставила на барной стойке свой телефон. Сделала глубокий вдох, заставила себя развернуться, чтобы быстро забрать его.

Но не успела сделать и шага.

— Хватит, пап, — голос Риты прозвучал резко, без привычного смешка. — Хватит себя так с ней вести. Ты же видишь, что она и так на грани.

Раздался сухой щелчок — видимо, Марк поставил чашку на мрамор.

— Я ничего и не делаю, Маргарита.

— Да ну? — фыркнула подруга. — А эти твои издевки? Этот взгляд, которым ты ее раздеваешь? Ты с ней решил вести себя так же, как и с Настей?!

В кухне повисла тяжелая, густая пауза. А затем Марк усмехнулся.

— Сравнила. Настя твоя — обычная дешевая шалава. Она сама на меня вешалась, чуть ли не из трусов выпрыгивала, стоило тебе отвернуться. А я взрослый мужик, Марго. У меня всё отлично функционирует. Когда мне сами прыгают в койку и предлагают себя на блюдечке, я не играю в святошу. Беру, что дают.

Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони.

Меня замутило.

— Аня не такая!

— Ну конечно. Все они «не такие». Это же классика жанра. Сначала строят из себя невинность, оскорбленную неприступность, хлопают глазками. А как дело доходит до постели — они тут же в слезы: «Ах, как же так вышло, я не при чем, я не хотела, он сам ко мне приставал». Дешевый спектакль для бедных.

— Папа!

— Что «папа»?! — рявкнул он, и от звука его голоса я инстинктивно вжалась в стену. — Что ж ты к себе всю шушуру-то притягиваешь, а? Ты реально думаешь, что твоя сибирская сиротка здесь на время?

— Ей негде жить! Комендантша…

— Бред! — отрезал Марк. — Ты притащила ее в этот дом. Ты показала ей жизнь, которую она видела только в глянцевых журналах. Приютила бедную дворняжку из жалости? Поздравляю. Только теперь хрен ты ее выгонишь. Она присосется, как пиявка, не оторвешь.

Слезы, горячие, злые и горькие, хлынули из моих глаз, обжигая щеки. Я зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Пиявка. Дворняжка. Шушура.

Всё мое искреннее восхищение им, мои ночные бдения над его чертежами, — всё это он извратил, вывалял в грязи и превратил в расчетливый план нищенки-содержанки.

— Да что ты всех под одну гребенку-то чешешь?! — в отчаянии выкрикнула Рита.

Марк снова издал этот короткий, издевательский смешок.

— Ого, какие слова-то мы знаем. «Гребенка». Так вот что я скажу тебе, дочь. Люди — это как дешевый бетон. На вид — твердая порода, а дашь чуть больше нагрузки — и всё сыплется в труху. Твоя Аня ничем не отличается от остальных. У нее инстинкт выживания работает на опережение. Она прекрасно видит, кто я такой. Инвалид? Плевать. Зато богатый. Она уже начала свою игру.

— Какую игру, пап, ты с ума сошел?

— Обычную, Марго. Старую как мир. Вчера она варит мне макароны, чтобы показать, какая она заботливая хозяюшка. Сегодня ночью она «случайно» падает мне на колени в мокрой майке и хлопает ресницами, проверяя, клюну ли я. Это не неуклюжесть, дочь. Это холодный расчет провинциалки, которой нужна крыша над головой и спонсор. Она будет терпеть мой характер, будет играть в недотрогу, но в итоге сама раздвинет ноги. Потому что ей больше некуда идти. А я… я просто подожду, пока этот спектакль закончится.

Каждое его слово было как удар хлыстом. По лицу. По душе. По самому сердцу.

Мне некуда идти. И он это знает.

Он знает, что я в ловушке, и наслаждается тем, как я, по его мнению, пытаюсь продать себя подороже. Он не увидел во мне архитектора. Не увидел студентку, потерявшую жилье. Он увидел лишь очередную дешевую девку, которая готова лечь под инвалида ради сытой жизни в его стеклянном замке.

Воздух в легких закончился.

Я попятилась назад.

Медленно, на ватных, непослушных ногах. Слезы текли по лицу непрерывным потоком.

Развернувшись, бросилась к входной двери. Я не помню, как обулась. Не помню, как дернула тяжелую ручку и как выскочила на на улицу.

Главное было бежать.

Бежать как можно дальше от этого дома, от этого проклятого гения и от осознания того, что в его глазах я — просто кусок дешевого бетона.

Глава 13

Москва научила меня одной жестокой, но отрезвляющей вещи: люди с большими деньгами живут по другим законам физики.

Они выстраивают вокруг себя невидимые, но непробиваемые стеклянные фасады. И если ты стоишь по другую сторону этого стекла — без брендовых шмоток, без связей и без счета в банке, — для них ты не человек. Ты функция. Ты угроза. Ты расчетливая дворняжка, которая только и ждет момента, чтобы вцепиться зубами в их идеальный, дорогой пирог.

Марк Соболев сказал, что люди — это дешевый бетон. Но он ошибся. Дешевый бетон — это то, из чего сделано мировоззрение богатых. Они заливают этим раствором свои сердца, пока те не перестают чувствовать чужую боль. Зачем верить в искренность, если всё можно купить? Зачем видеть в двадцатилетней девчонке растерянного, оставшегося без крыши над головой подростка, если гораздо проще (и безопаснее для собственного эго) назначить ее меркантильной шлюхой?