Чтение онлайн

– Одеколон, – сказал он. – Обычный одеколон, «Тройной» называется. Не яд, Лиз, и не коровье говно. Что я опять сделал не так?

Лиза смутилась, залепетала извинения, принялась оправдываться. Сказала, что всегда реагирует на резкие запахи, потому что начинает болеть голова, просто непривычно…

– А вообще ничего ведь страшного! Не обижайся, сейчас проветрим, подумаешь!

Она открыла окно и улыбнулась:

– Чай, наверное, остыл! Ну, где твои пироги?

Он здорово разозлился, ее мирный Лешка.

И прав: налетела на мужика, а ему и так неловко. И валенки эти, и тулуп. И старый чемодан с рюкзаком. И то, как его приняли. Насмешливый взгляд Марии, полное Анькино безразличие… И она хороша – злая как кобра, насмешечки эти, подколочки… Как же – интеллигенция, врач! А интеллигентный человек никогда другого не унизит и неудовольствия не покажет. Не говоря уж о насмешках.

Стараясь сгладить, исправить неловкую ситуацию, Лиза нахваливала Дарьины пироги. Она перечислила меню на Новый год и сообщила, что на первое января у них билеты в цыганский театр «Ромэн». Что других было, конечно же, не достать. Там она не была, но отзывы хорошие, всё с танцами и песнями, в общем, цыганский табор, здорово, да?

– А второго – Красная площадь, Царь-пушка и Царь-колокол, и Новый Арбат, – перечисляла она. – Ну и просто прогулки по городу, по моим любимым местам. Покажу и расскажу все, что знаю. Теперь я экскурсовод! – смеялась она. – На Волге был ты, а здесь я!

Хмурый Лешка пил пустой чай и молча кивал.

Ночью она прижалась к нему, к знакомому и любимому телу, теплому и ладному, по которому всегда скучала, прижалась и носом уткнулась в его гладкую горячую шею.

Но он ее не обнял, не прижал к себе, не ответил на ее призыв.

– Устал? – шепнула она. – Ну ладно, спи.

Он отвернулся к стене.

Лиза вздохнула, долго вертелась с боку на бок, а потом отодвинулась, хмыкнула:

«Да подумаешь, переживу!»

Скоро ему показалось, что у нее выровнялось дыхание и она уснула, а он, деревенский дурак и олух, уснуть не мог. И все страдал, еле сдерживая желание повернуться, схватить ее крепко-крепко – так, чтобы задохнулась, и целовать, целовать… Ее прекрасное лицо, шею и плечи, грудь и руки, живот и всю ее, целовать и…

Он дернулся, пытаясь стряхнуть наваждение, крепко сжал кулаки, чтобы угомонить жгучее острое желание, но сердце стучало как бешеное.

«Ну что, довыпендривался, идиот?»

Лешка крепко зажмурил глаза.

Чувствовать ее близко, ощущать ее тепло, ее запах, ее всю – было невыносимо.

Встать и… сесть в кресло. Или лечь на дочкин диван, не расстилая, поверху, накрыться чем-нибудь из своего тряпья и уснуть.

В эту минуту Лиза неожиданно повернулась к нему.

В ту же секунду, не давая времени на раздумья, повернулся и он. Они столкнулись взглядами.

Она жалко и беспомощно улыбнулась, но на улыбку он не ответил, а просто сжал ее, крепко и сильно – так, что она застонала.

А дальше все пошло своим чередом, без разговоров и выяснений… И он снова чувствовал себя счастливым. Самым счастливым на свете.

Какая же все ерунда!..

Тридцать первого, накануне праздника, напряженность заметно спала. Вместе крутились на маленькой кухне, все были заняты делом, и Лиза подумала, что все, может быть, еще и получится, и сложится, и будет семья. И он снова был тем самым Лешкой – умелым и ловким. Он лихо чистил привезенную домашнюю утку – темно-желтую от жира, с неожиданно пухлыми ножками и крупной мясистой грудкой, умело резал овощи на салат, ловко разделывал селедку. И его крупные красноватые рабочие руки мелькали то с ножом, то с противнем, то с миской. Под охи и оправдания смущенной Марии он начисто отмыл старую, давно заброшенную утятницу и уложил туда утку.

Лешка ровной лентой срезал картофельную кожуру и все сетовал:

– Эх, не догадался привезти свою, собственную. Удобренную не химией, а, простите, родным и безопасным коровьим дерьмом, то есть навозом. Картохи полно, потому что садили три сорта. Синеглазку, белейшую и рассыпчатую, – для отварной. Снегирь – это для жарехи, в смысле, на жареную… И еще одну – черт, забыл, голландская… Ну, это маманя, не я…

Магазинная картошка, как всегда, была мокрой, полугнилой, с мертвецкими пятнами. Из трехкилограммового коричневого крафт-мешка еле набрали килограмм.

Да и с тестом Лешка обращался умело, чем поверг охающую Марию в окончательный шок.

– Да мамке помогал. Она лепит, а я рядом кручусь. Ну когда мальцом был… – густо покраснев, добавил он.

Мария кидала взгляды на дочь – спокойную и расслабленную, почти бездельничающую. Так, яблочко в салат почистить, морковку натереть для селедочной шубы. Лиза неспешно пила чай и поглядывала в окно, посмеиваясь над разговорившимся и осмелевшим кавалером.

Анюта забегала в кухню, что-то хватала, огрызалась на Лизины замечания, совала нос в кастрюли и миски и снова убегала к себе.

К шести вечера основные работы закончились. Вовсю пахло тушеной уткой, тестом, и все разошлись по комнатам передохнуть. За окном стояли густые декабрьские сумраки, подсвеченные неяркими фонарями и вспыхивающими огнями новогодних гирлянд.

Они лежали обнявшись, и Лизе опять казалось, что да – все возможно, и со всем можно примириться, привыкнуть, потому что есть главное: мужчина. Защитник, заступник, печальник [8] – как говорили в старину. Как Лизе нравилось это слово и сколько за ним стояло!

А на остальное плевать. Просто она устала, очень устала за все отвечать и хочет, чтобы кто-то взял все на себя. Прикрыл, пожалел, сказал, что все решит и все будет хорошо, и она наконец почувствует себя женщиной. Потому что устала быть сильной – и в детстве, и с Дымчиком, и с Марией, и с дочкой…

Лиза закрыла глаза и прижалась к Лешке.

И чего стоит образование, эрудиция и прочее – когда можно спокойно и безмятежно уснуть, ни о чем не думая, потому что подумают другие… Просто уснуть в объятиях мужчины, на которого ты можешь положиться. Говорят – женское счастье. Да при чем тут женское? Просто – счастье.

В половине одиннадцатого принаряженные, пахнувшие духами и кухней, наводили красоту на уже накрытом столе.

На елке горела гирлянда, на столе – свечи. Было торжественно, красиво, празднично.

Вышел и гость. В темно-коричневом, явно новом, великоватом костюме. Длинные рукава и длинные, лежавшие гармошкой брюки. Белая нейлоновая рубашка. Широкий блестящий галстук. Красный. В желтую полоску.

Влажные, гладко расчесанные кудри. Кажется, он был собою доволен.