Чтение онлайн

Лиза мотнула головой.

Люсинда вздохнула, махнула рукой и, не попрощавшись, пошла дальше.

За посылочкой Лиза не зашла.

Приближался Новый год.

На улице появились елочные базары, и над городом стоял стойкий острый запах хвои.

Покупать елку Лиза не торопилась: чем позже купишь и занесешь в тепло, тем дольше простоит.

А вот продуктами и подарками запасались заранее.

После работы Лиза оббегала магазины, где-то что-то выбрасывали. Очереди везде были нешуточные.

И Мария не отставала: ее смена была днем.

В «Сороковом» выбрасывали то сухую – строго по палке в одни руки – колбасу, то венгерских толстобедрых курочек, то зеленый горошек, без которого оливье не оливье, то вишневый компот, то маринованные огурчики фирмы «Глобус».

С майонезом и шпротами было попроще. Да и утки – и даже гуси – иногда попадались.

Все добытое складывалось в тайник – в самый нижний ящик бывшего Полечкиного буфета: вглубь, подальше от «некоторых», как говорила Мария.

«Некоторые» – это, конечно, Анюта, большая любительница колбасы и маринованных огурчиков.

Надеясь на бабкину жалость, она нарезала круги вокруг буфета и клянчила, клянчила.

У Марии рвалось сердце.

– А как же праздник? – чуть ли не со слезами спрашивала она. – Ань, ну ты же разумная девочка! А что скажет мама?

Анюта обнимала бабку и продолжала скулить:

– Ну, баб! Ну если очень-очень хочется! Один бутербродик, а? Всего один! И три то-о-оненьких кусочка колбаски! И два маленьких, самых маленьких огуречика, ба!

И Мария не выдерживала – да и какая бабка выдержит? Узкий батон колбасы съедался за пару дней, а уж про банку огурцов и говорить нечего.

Мария охала, беззлобно ругалась на внучку и приговаривала: что скажет мама?

Анюта смеялась и отвечала, что маму не боится.

– А если ты, ба, так боишься, то иди в гастроном и лови свою колбасу!

Дерзкая росла девица, сообразительная.

Лиза уставала.

Вроде и рабочий день у медиков шесть часов, а не восемь, но пока все закончишь, заполнишь карты, поболтаешь с коллегами, зайдешь перед уходом к тяжелым, чтобы уйти со спокойной душой, – и сил ни на что больше нет.

А потом метро, магазины, очереди. Приползала еле живая.

Дома же Анюта со своими капризами да Мария с неотложными разговорами и желанием обсудить важное.

– Я очень устала,– вздыхала Лиза.– Можно перенести важное дело на потом?

С иронией, конечно, – но Мария обижалась и уходила к себе.

«Трудно мне с ней, – думала Мария, – очень трудно. Она так и не простила… Столько лет, а обида не ушла.

И не стали родными людьми, как я ни старалась. Я, конечно, ею горжусь, она хороший человек. Но смогла ли я полюбить ее, как мать любит дочь? С Анюткой все понятно – ее я люблю и чувствую, мы понимаем друг друга. У нас свои секреты. С внучкой получилось, а с дочкой нет… Я виновата, и у вины нет срока давности…

Жаловаться грех: забрала, приняла, терпит. Терпит как соседку или дальнюю родственницу. Злится, что я не приняла ее дурацкий роман с этим Лешкой. Сначала Димку, выпендрежника, не приняла, а теперь Лешку. Лешка неплохой парень, но не ее человек, неужели она не понимает? Вот Ленечка…»

Мария ни минуты не сомневалась, что это ее мужчина. И ни минуты не жалела о своем решении – быть там, где он. Он всегда говорил, что выжил только благодаря ей, ее любви и поддержке. Да и она бы без него не жила – разве это была бы жизнь? Нет, ни о чем она не жалела…

Значит, все справедливо? Лизина обида и отчужденность, нежелание попытаться сблизиться, понять, пожалеть – ну хоть самую малость! Иногда улыбнуться, просто так – потому что день был хороший, потому что поправился ее пациент, совсем поправился, и этому помогла она, Лиза… Мария была бы рада и такой улыбке, которая пусть и не ей, но улыбка… Но, наверное, она и на это не имеет права.

Скоро Новый год, любимый праздник. А настроения нет. Где будет Лиза? Останется или уедет? А если уедет – что будет с Аней?

Но вопросов Мария не задает – знает реакцию. Просто ждет. Все, что ей осталось, – это ждать.

Лиза сидела на кухне.

Вспомнилось, как сегодня привезли старушку. Упала на улице. Разбила голову, ну и перелом, конечно, – рука. Повезло, что не бедро, было бы совсем плохо. Вспомнила ее глаза: испуганные, растерянные. Дрожащий голос:

– Дочка, а я поправлюсь, за собой-то ходить смогу? Больше-то некому, нет никого…

Вспомнила, как сжалось сердце, как чуть не заплакала.

«Чужая старушка. А тут родная мать, а я… Нельзя так, нехорошо. Я должна быть мягче, терпимее. Столько лет прошло, а не лопнул нарыв, не прорвался».

Она подняла голову и увидела, что на пороге кухни стоит Мария.

– Лизонька, – еле слышно произнесла она. – Прости меня, Лизонька. Я себя не простила. Хоть ты прости.

От растерянности и неожиданности Лиза кивнула.

«Господи… как почувствовала, о чем думаю».

– Чай будешь? – смущенно спросила она.

За окном мело. До Нового года оставалось всего ничего.

Лиза мучилась: что делать? Впервые – впервые! – любимый праздник был не в радость.

Лешка был уверен, что на Новый год они будут вместе, а как иначе? В главный праздник – и порознь? Он все продумал: как срубит елочку, вернее – елку, как поставит ее в центре зала, как нарядит… Достал из сарая коробку с игрушками, обнаружилось много потертых да побитых, рванул в Иваново, накупил новых – блестящих, переливающихся.

Там же, в Иваново, купил и подарок Лизе. Тоненькие золотые часики, красивые – глаз не оторвать! Копил, во всем себе отказывал. Не только копил, но и калымил. Мамке не сказал, обидится: ей байковый халат, а этой, московской, золотые часы? И не похвастался, спрятал. Но доставал, любовался – красота! Тоненькие, нежные, как раз на изящную Лизкину руку.

И представлял, как достанет коробочку, пахнущую клеем, откроет, а потом наденет на ее руку… Глаза закрывал и улыбался.