Чтение онлайн

Музыка льётся мягко и вязко, проникает под кожу, в мысли, в дыхание. Она не мешает думать — наоборот, убаюкивает бдительность, нашёптывает, что всё под контролем, что ничего страшного не случится. Самая опасная музыка из всех возможных.

Десятка избранных.

Иду среди них и на секунду ловлю себя на том, что забываю, как правильно дышать. Не от страха — от красоты.

Девушки действительно красивы. Все.

Каждая — как отдельный жанр искусства. Одна кажется фарфоровой, хрупкой, рядом с ней хочется двигаться медленно и осторожно, чтобы не разбить. Другая — тёмная и хищная, будто ночь в бархате, опасная даже в неподвижности. Третья — холодная, отточенная, как клинок: смотришь и заранее чувствуешь порез. Четвёртая — живая, смеющаяся глазами, словно праздник поселился у неё внутри.

Я рассматриваю их не с завистью — с профессиональным интересом. Как экспонаты. Как соперниц.

И вдруг меня настигает простая, почти обидная мысль.

Моё новое тело — тоже красивое.

Каждый раз это слегка выбивает почву из-под ног. Настоящая я… если быть честной, без кокетства и жалости к себе, — шесть из десяти. Нормальная. Симпатичная. Особенно в удачные дни.

А это тело — восемь из десяти.

Без шуток.

Я ловлю своё отражение в полированном камне пола — мельком, украдкой — и мысленно киваю: спасибо, подсознание. Редко, но метко. Хоть тут без экономии.

И тут я вижу её.

Иару.

Внутри поднимается волна — не эмоция, а настоящая стихия. Сначала холодеют пальцы, потом сжимаются зубы, и где-то глубоко появляется желание ломать.

Она идёт в стально-синем платье, которое переливается, как зеркало, отражая свет свечей. Ткань будто живая — ловит каждый луч и возвращает его обратно, усиленным. Чёрные волосы до пояса свисают идеальными локонами, словно их расчёсывал сам бог эстетики, у которого никогда не дрожит рука.

Синие глаза горят. Не метафорически — буквально. Как два камня.

Она слишком хороша. Даже для моей фантазии.

Музыка становится чуть громче, словно подстраивается под происходящее.

Мы рассаживаемся.

Стулья стоят на одинаковом расстоянии, выверенные до последнего сантиметра, как фигуры на шахматной доске. Девушки начинают стрелять глазами в стороны — быстро, осторожно, с надеждой. Будто сейчас за колонной внезапно появится принц и падёт к их ногам вместе с будущей короной.

Бесполезно.

Сыны Белой Крови прячут свои упругие попы где-то за стенами.

Что они вообще ожидают увидеть?

Красоту.

Ну а что ещё этим мужчинам, по сути, нужно?

Я зло выдыхаю, едва заметно, чтобы не испортить образ.

Появляется еда. Музыка продолжает течь. Свет становится мягче, интимнее. Обстановка почти приятная — ровно такая, какая бывает перед грозой, когда воздух слишком неподвижен.

Нам разносят бокалы.

Все берут.

И тут я замираю.

На серебряном кувшине замечаю странный зеленоватый налёт. Сначала краем глаза, потом присматриваюсь внимательнее.

В голове всплывают школьные уроки химии — те самые, над которыми мы смеялись, потому что «где это вообще пригодится». Некоторые травяные алкалоиды, растворённые в алкоголе, вступают в реакцию с серебром, оставляя характерный след. Яд?

Или хуже. Расслабление, потеря контроля, искажение восприятия, усиление эмоций и отключение тормозов.

Я медленно поднимаю бокал.

Вино как вино. Запах обычный.

В этот момент двери зала закрываются. Мы одни. И вот тут внутри поднимается чуйка — та самая, мерзкая, бесящая, которая шепчет: что-то здесь не так.

Я делаю вид, что пью.

Девушки вокруг смеются, едят, разговаривают. Кто-то касается чужой руки слишком долго, кто-то смеётся громче, чем нужно.

Проходит несколько минут.

И начинается.

Глаза мутнеют. Движения становятся резкими, рваными. Кто-то хватается за стол, будто пол под ногами начинает плыть. Одна девушка резко бледнеет — и её выворачивает прямо на пол всем, что она выпила и съела. Кислый запах мгновенно убивает весь лоск происходящего.

Я отворачиваюсь и медленно осматриваю зал.

Ну и где вы, засранцы?

За портьерами? Слишком банально.

За окнами? Слишком рискованно.

И тут я понимаю.

Не стены.

Пол.

Между узорами мозаики — тонкие зеркальные вставки, чуть темнее, чуть глубже. Если не знать, не заметишь. Под ними скрыты смотровые ниши.

Вот вы где... мрази...

Выдавать себя нельзя.

Одна за другой девушки начинают сходить с ума, словно кто-то выкручивает у каждой свой собственный регулятор реальности. Каждая ломается по-своему, некрасиво и очень откровенно. Одна вдруг начинает смеяться — не весело, а надрывно, захлёбываясь, будто внутри неё что-то рвётся. Другая плачет, прижимая ладони к лицу так, словно хочет стереть себя, исчезнуть, провалиться сквозь пол вместе с этим проклятым залом. Третья застывает, уставившись в пустоту, и я вижу, как у неё дрожит подбородок — тело ещё борется, а разум уже ушёл.

Кто-то пытается встать и тут же падает, сбивая стул, кто-то тянет к себе соседку, путая чужое платье со спасательным кругом. Запах вина, еды и рвоты смешивается в тяжёлый, удушающий коктейль, от которого сводит горло. Музыка всё ещё играет, и от этого становится особенно мерзко — как будто кто-то решил устроить бал прямо посреди бойни.

Смотреть на это отвратительно. Не потому что страшно — потому что унизительно. Потому что красиво одетых, женщин превращают в куклы с оборванными нитями.

Агония растягивается, становится медленной и липкой, как смола. Она цепляется за пол, за столы, за подолы платьев, за дыхание. Это не быстрый яд и не милосердный обморок — это аккуратно выверенное падение, в котором есть время всё осознать, но уже нет сил что-то изменить.

И в момент пика они выходят.

Четыре Сына Белой Крови.

Девушки, заметив их, пытаются подняться. Получается плохо: ноги не слушаются, платья цепляются за стулья, равновесие предательски уходит из-под каблуков. Кто-то опирается на стол, кто-то хватается за воздух, словно он способен удержать. Головы опускаются почти синхронно — отработанное движение, вбитое привычкой и страхом. Смотреть нельзя.