Чтение онлайн

Поздний вечер в избушке оказался странно плотным. Марья пыталась убедить себя, что ей всё равно, что сейчас думает деревня: Параска, Тихон, староста, все те, кто наверняка уже обсуждал каравай и приданое. Стоило ей произнести это вслух, потолок тихо и уверенно опустился на ладонь. Дом не любил ложь. Пришлось признать: не всё равно. Не потому, что ей нужно одобрение Параски, а потому, что она ненавидит, когда её жизнь становится общим делом. Сегодня это свадьба с Лешим, завтра — где ей жить, потом — что ей хотеть, а послезавтра она проснётся и поймёт, что все уже всё выбрали за неё, оставив только улыбаться и благодарить. Потолок поднялся обратно, и в избушке стало легче дышать.

— Теперь твоя очередь, — сказала Марья Велеславу. — Дом любит правду. Скажи хотя бы, что тебя тоже всё это тревожит.

— Меня не тревожит происходящее с обрядом.

Окно мгновенно покрылось инеем. Дверь глухо щёлкнула, печное пламя пригнулось, и в доме стало холоднее. Марья сухо заметила, что дом не любит и его лесную каменную морду. Велеслав поправился: тревожит не сама связь, а то, что старый круг принял обман. В таких обрядах согласие — основа, не украшение. Если кто-то смог подделать согласие здесь, значит, можно подделать и другие границы.

Тогда мысль о свадьбе впервые отступила. За ней открылось что-то большее и хуже. Если можно обмануть брачный круг, можно обмануть защиту леса, открыть то, что должно быть закрыто, впустить то, что спит под корнями.

Марья тихо сказала, что именно поэтому он мрачнеет, как грозовая туча над кладбищем. Велеслав возразил, но окно хрустнуло инеем, и ему пришлось признать: мрачнеет.

Иней начал таять. На столе что-то звякнуло. Рядом с первой ложкой лежала вторая — обычная деревянная, чуть темнее, с кривоватой ручкой, но совершенно настоящая. Марья подняла её двумя пальцами и хмыкнула: за честность дают столовые приборы, надо было начать с этого. Велеслав сказал, что дом признал шаг к доверию. Марья тут же положила ложку обратно и велела не преувеличивать: это был шаг к нормальному ужину. Тогда рядом с ложками появилась маленькая щепотка соли в деревянной чашечке, и Марья впервые за вечер одобрила дом без угроз.

Ночь пришла быстро, словно лес торопился закрыть день крышкой. За окном стало совсем темно. Не по-деревенски, когда за ставнями всё равно слышно людей, собак, поздние шаги и скрип ворот, а по-лесному: густо, глухо, без лишних звуков. Только иногда где-то снаружи шуршал мох по крыше, да ветер осторожно трогал стены, будто проверял, крепко ли избушка держит тех, кого ей поручили. Печь горела ровно. На столе лежали две ложки, маленькая чашечка соли и пустая миска — награды за честность и совместную победу над кашей.

Марья смотрела на всё это с подозрением. Ей не нравилось, что дом умеет поощрять. Это означало, что он умеет и наказывать. Велеслав стоял у окна. Конечно. Если бы у него был выбор между нормальным человеческим отдыхом и стоянием у окна с видом древней тревоги, он явно выбрал бы второе и ещё назвал бы это долгом. Марья потерла переносицу.

— Нет.

Он повернул голову.

— Что именно?

— Всё, что ты сейчас собираешься предложить.

— Я ничего не предложил.

— У тебя плечи уже предложили.

Велеслав посмотрел на свои плечи так, будто впервые заподозрил их в самостоятельности.

— Я могу не спать.

— Вот. Я же сказала.

— Мне не требуется много сна.

— А мне требуется не просыпаться от ощущения, что в углу всю ночь стоит Леший и молча оценивает мою способность дышать.

Печь тихо фыркнула. Марья ткнула в её сторону пальцем.

— Не вмешивайся. У тебя вообще нет права голоса после одной миски на двоих.

Она подошла к первой лавке, проверила её ладонью и даже не удивилась, когда та снова сделалась короткой, как совесть у сороки. Вторая лавка наклонилась заранее, не дожидаясь, пока на неё сядут.

— Предсказуемо, — сказала Марья.

Избушка скрипнула так, будто сочла это похвалой. Лежак у стены оставался широким. Не огромным, конечно. Достаточно широким, чтобы два человека могли лечь на разные края и всю ночь изображать, что между ними пропасть, а не корзина с травами. На лежаке лежал тот самый один серый плед. Один. Дом явно был из тех, кто считал, что трудности сближают, и совершенно не понимал, что некоторые трудности хочется пнуть. Велеслав сделал шаг к двери.

— Я лягу у порога.

Дверь тут же хлопнула. Не открылась и не закрылась — просто хлопнула, громко и выразительно, как старуха по столу. Потом откуда-то из-под лавки выполз старый половик, медленно подполз к лежаку и остановился у его края. Марья посмотрела на половик. Потом на Велеслава.

— Даже дом считает, что героическая жертвенность утомляет.

— Дом исполняет испытание.

— Дом устал от твоих попыток красиво страдать.

Велеслав промолчал. Но на этот раз Марья почти увидела, как он удержал ответ. Маленькая победа. Или просто он тоже устал. Она взяла корзину с травами и поставила её посередине лежака.

— Правила, — сказала она.

— Слушаю.

— Каждый занимает свою сторону. Руки не пересекают середину. Если дом начнёт двигать нас ближе, я подожгу не дом, — она покосилась на стены, — а воспитательную часть его характера.

Избушка настороженно скрипнула.

— И ты, — Марья указала на Велеслава, — не стоишь всю ночь над душой.

— Я не стою над душой.

— Ты стоишь так, будто душа сама должна выйти и отчитаться.

Печь тихо потрескивала. За окном что-то влажно шлёпнулось, и Клава где-то вдалеке сонно пробормотала:

— Фату надо было всё-таки…

— Клава! — рявкнула Марья.

За окном мгновенно стало тихо. Велеслав посмотрел на дверь.

— Она не ушла.

— Конечно, не ушла. У неё же праздник. Вернее, попытка праздника, которую я собираюсь испортить при первой возможности.

Марья села на край лежака, не выпуская корзину из поля зрения. Потом легла, подтянула край пледа к себе и снова посмотрела на Велеслава.

— Ты понял про границу?

Он опустил взгляд на корзину.

— Это стена?

— Это государственная граница. Нарушителей лечу крапивой.

— В корзине нет крапивы.

Марья прищурилась.

— Откуда знаешь?

— Я чувствую травы.

— Тогда считай, что крапива там духовная.

Велеслав чуть склонил голову, будто принял и эту форму угрозы. Потом лёг на другой край. Осторожно, не касаясь ни корзины, ни её пледа, ни даже воздуха рядом с ней лишний раз. Для такого высокого мужчины он умудрился занять удивительно мало места. Или просто привык не мешать никому настолько, что даже лежал сдержанно. Это раздражало меньше, чем должно было.