Чтение онлайн

Марья сжала пальцы.

— Я не собираюсь показывать Велеславу свои страхи.

Яга подняла на неё глаза.

— Не покажешь ему — покажешь Корневищу. Оно смотрит без спроса. А этот хотя бы учится спрашивать.

Велеслав не возразил. Не сказал, что ей придётся. Не произнёс своё обычное «нужно». Просто стоял рядом и ждал, оставляя ей хотя бы видимость выбора там, где обряд давно поджимал стены со всех сторон.

Марья раздражённо отвернулась к заводи. И всё же это молчание действовало иначе, чем раньше. Оно не давило. Не подгоняло. Не пыталось загнать её в правильное решение. Ей было сложнее злиться, когда никто не тянул её за руку.

— Где этот ваш сон? — спросила она наконец.

Яга кивнула на старые корни у воды. Они росли у самого берега, переплетались так густо, что походили на сцепленные пальцы. Часть уходила под землю, часть — прямо в заводь, где вода не отражала небо, а казалась провалом в тёмную глубину.

— Там. Место помнит и людей, и нечисть, и старую границу. На закате войдёте. До того решите, делаете это добровольно или ждёте, пока вас втянут.

— Смотрю, у нас большой выбор. Между плохо и очень плохо.

— Растёшь. Уже различаешь оттенки.

Клава робко подняла руку.

— А свечи для нежности можно?

— Нет, — одновременно сказали Марья, Велеслав, Фрол, Демьян и Яга.

Меланья печально вздохнула.

— А песню для храбрости?

— Тем более нет, — сказала Марья. — После твоей песни я могу согласиться на Корневище просто ради тишины.

До заката оставалось немного. Марья шла к старым корням чуть впереди, хотя нить всё равно не давала уйти далеко. Она больше не натягивалась резко, но мягко напоминала о присутствии Велеслава рядом. Клава плелась следом, шепча Меланье, что корневой сон — это почти как предсвадебное гадание, только с психологическим ущербом. Марья обернулась и пообещала Клаве ущерб без гадания, если та не перестанет шептать так громко.

Велеслав шёл рядом и, к её раздражению, не задавал вопросов. Не спрашивал, чего она боится, что скрывает, почему так резко противится. Молчал — но теперь это молчание оставляло место, а не забирало воздух.

— Мне это не нравится, — сказала Марья, не выдержав первой.

— Я понял.

— Не потому, что я боюсь.

— Я этого не говорил.

— Но мог подумать.

— Мог. Не подумал.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Ты опять ведёшь себя прилично. Это сбивает.

— Я стараюсь предупреждать.

— Вот именно. Раньше ты был удобнее: стоял, молчал, раздражал. Всё понятно.

— Теперь непонятно?

Марья хотела ответить резко, но слова почему-то не нашлись сразу. Непонятно было многое. Не только он. Она сама тоже. Ещё вчера, окажись рядом с ней мужчина, к которому её привязали без спроса, она бы била словами до тех пор, пока тот не отступил или не начал командовать. С Велеславом это не работало так просто. Он всё чаще спрашивал. Всё чаще слушал. Всё чаще останавливался на границе, которую она обозначала. И от этого злиться становилось не легче, а труднее.

— Мне не нравится, что меня будут читать, как берестяную записку, — сказала она наконец. — Даже если записка написана криво и с угрозами по краям.

— Корневой сон не показывает всё.

— Спасибо. Стало хуже.

— Он показывает то, что держит сильнее всего.

— Велеслав.

— Да?

— Ты утешаешь примерно как мокрый каравай. Смысл, может, есть, но вид вызывает желание отойти.

Он чуть склонил голову, принимая замечание без спора.

— Если не захочешь смотреть на мой страх, я не потребую.

Марья остановилась.

— А если ты увидишь мой страх?

— Забуду, если скажешь.

— Я скажу. Громко. Возможно, с угрозой.

— Я уже привык.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но внезапно поняла: возражать нечем. Он действительно привык. И, что хуже, уже не всегда воспринимал её угрозы как попытку ударить. Иногда — как способ держаться на ногах.

Пока они подходили к корням, далеко от заводи, за Заречьем, Агафья стояла у старого оврага. Деревенские давно обходили это место стороной: земля там была просевшей, трава росла редкая, а по ночам из глубины тянуло сыростью даже в сухое лето. Агафья держала в руках кусочек почерневшей рябины, крошку каравая и выцветшую детскую ленту. Лента была почти белой от времени, но на одном конце ещё держался слабый голубой узор.

Корни под её ногами шевелились.

— Первый кров принят, — шепнуло из земли. — Общее дело восстановлено. Теперь нужна правда.

Агафья закрыла глаза. Лицо её, такое мягкое у колодца и такое уверенное перед деревенскими, сейчас выглядело старым и измученным. Она не радовалась тому, что делала. Но и не отступала.

— Я всё сделаю, — сказала она в темноту оврага. — Только верните мне её.

Корни коснулись ленты. На миг из глубины донёсся детский смех: тонкий, светлый, невозможный. Агафья вздрогнула и прижала ленту к груди.

— Потерпи, Оленка, — прошептала она. — Мама уже близко.

У Чёрной заводи закат ложился на воду тусклой медью. Старые корни у берега темнели, словно впитывали последний свет. Яга велела Марье и Велеславу сесть напротив друг друга. Клава попыталась поставить между ними кувшинку «для мягкости происходящего», но Яга даже не повернула головы — кувшинка сама встала и уползла обратно к воде.

— Руки на корни, — сказала Яга. — Нить должна коснуться дерева. Не лгать. Не убегать. Не пытаться спасать другого силой. В корневом сне можно только быть рядом и увидеть.

— Прекрасно, — сказала Марья. — Самое нелюбимое: смотреть и не бить.

— Иногда это труднее всего.

— А если дерево начнёт задавать личные вопросы?

— Оно не задаёт. Оно показывает.

— Ещё хуже. Вопросу можно нахамить.

Клава всхлипнула.

— А если будет очень трогательно, можно я тихонько запишу?

— Если запишешь хоть слово, — сказала Марья, — я привяжу твою тетрадку к мельничному колесу и объявлю это новым договором с водой.

Фрол из заводи одобрительно булькнул.

Велеслав сел напротив. Между ними лежали корни: толстые, тёмные, влажные, как живые. Нить на запястьях вытянулась над ними тонкой линией. Теперь она была почти прозрачной, но стоило ей коснуться дерева, как внутри вспыхнул мягкий зелёный свет.

— Готова? — спросил Велеслав.

Не «пора». Не «надо». Не «идём». Именно спросил.

Марья посмотрела на его руку, на корни, на Ягу, на заводь, на почерневший каравай у берега. Потом выдохнула.

— Нет. Но если ждать готовности, я состарюсь рядом с этим караваем.