Чтение онлайн

— Ты не знаешь, что такое потерять ребёнка и каждый день жить рядом с лесом, который молчит.

Марья сжала пальцы на рукояти травного ножа.

— Не знаю. И не стану делать вид, что знаю. Но боль не даёт тебе права воровать мою волю.

— Волю? — Агафья тихо рассмеялась, и смех вышел сухим, надломленным. — У тебя есть жизнь, дом, руки, голос, сила. У тебя есть право злиться. У меня осталась только пустая кружка на столе и лента, которую нашли у дуба.

За её спиной маленькая фигура шевельнулась.

— Мама…

Слово прошло по поляне, как нож по тонкой ткани. Агафья закрыла глаза, и лицо её на мгновение стало не страшным, не упрямым, не виноватым, а просто материнским. Измученным. Ждущим. Готовым поверить чему угодно, лишь бы услышать этот голос ещё раз.

Марья почувствовала, как злость внутри стала тяжелее. Не слабее — нет. Просто к ней прибавилось понимание, от которого было хуже. Агафью нельзя было раздавить одним обвинением. Её держала не жадность, не власть, не желание всем распоряжаться. Её держала надежда, которую слишком долго кормили ложью.

Велеслав шагнул ближе к краю круга.

Агафья сразу повернулась к нему.

— А ты, хозяин бора, помнишь её?

Он не ответил сразу.

— Помню.

— Помнишь, как я пришла к тебе? Как просила? Как ползла по земле, потому что ноги не держали? Помнишь, как ты сказал, что граница закрыта?

Велеслав стоял неподвижно, но Марья видела: каждое слово попадало в него глубоко. Он не прятался за холодом. Не уходил в закон так быстро, как раньше. И от этого казался не слабее, а честнее.

— Я искал Оленку, — сказал он.

— До границы.

— Да.

— А дальше?

Велеслав посмотрел на фигуру за спиной Агафьи.

— Дальше был не лес. Дальше было то, что хотело выйти вместо неё.

— Удобные слова, — прошептала Агафья. — Очень удобные для того, кто вернулся без чужого ребёнка.

Марья ждала, что Велеслав ответит резче, но он только склонил голову.

— Я не вернул её. Это правда. Я много лет говорил себе, что сделал всё возможное, потому что тогда это было единственное, что не давало старой трещине раскрыться снова. Но твоя дочь не вернулась. И никакой закон не сделал эту потерю меньше.

Агафья смотрела на него так, будто эти слова причиняли ей боль сильнее оправданий.

— Тогда исправь.

— Прошлое нельзя исправить.

— Можно вернуть!

— Нет, — сказал Велеслав тихо. — Можно только не дать ему забрать новых живых.

Параска за спиной Марьи шмыгнула носом и тут же попыталась сделать вид, что это из-за сырости. Тихон шепнул ей что-то, но Марья даже не оборачиваясь бросила:

— Слово «жених» сейчас не произносить. Я слышу даже мысли.

— А я и не… — начал Тихон.

— Тихон.

— Молчу.

Клава всхлипнула в край гирлянды.

— Такая трагедия, а украшения совсем неуместны.

— Запомни это чувство, — сухо сказала Марья. — Оно редкое.

Корни старого дуба зашевелились.

Они двигались медленно, но от этого становилось страшнее. Не как змеи, не как живые ветви, а как старые пальцы, проснувшиеся после долгого сна. Они поднимались по краю круга, складывая узор. На земле проступали линии того самого брачного обряда, который начался у грибного круга, только здесь он был темнее, тяжелее, древнее. Без птичьего гомона, без лепестков, без смешного свадебного безумия. Здесь всё было настоящим.

Фигура девочки вышла ближе.

На первый взгляд — ребёнок лет шести или семи. Старая рубашка липла к худым плечам, лента в волосах была мокрой, лицо — бледным и маленьким. Но двигалась она неправильно: слишком плавно, как кукла, которую ведут за нити из-под земли. Голос был детским, пока не проваливался в низкий шёпот.

— Мама, — сказала она. — Мне холодно.

Агафья сделала шаг.

— Не подходи, — резко сказала Марья.

Агафья не услышала. Или услышала и не смогла остановиться.

— Оленка…

— Это не она, — произнёс Велеслав.

— А если ты ошибаешься? — Агафья повернулась к Марье, и в её глазах было столько голой надежды, что та на мгновение не нашла слов. — Если все вы ошибаетесь? Если она ждала? Если я сейчас отвернусь, потому что ты, сильная и живая, решила, что моя дочь — обман?

Марья стиснула зубы.

Надежду нельзя было ударить ножом. Её нельзя было просто назвать глупостью. Надежда держала человека крепче страха, потому что обещала вернуть смысл всему, что было потеряно.

— Мама, — снова позвала девочка. — Мне нужна невеста. Тогда я вернусь.

Вот теперь голос изменился. Тонкий детский слой треснул, и под ним мелькнуло что-то сырое, глубокое, голодное.

Агафья медленно повернулась к Марье.

— Осталось совсем немного, — сказала она. — Одно слово. Одно признание. Не сердцем — словом. Потом связь можно будет снять. Велеслав выдержит. Ты выдержишь. А она вернётся.

Марья коротко рассмеялась. Смех вышел злым и сухим.

— Вот оно. Сначала «потерпите ради счастья», потом «скажите одно слово», потом «ну вы же уже согласились». Очень удобно. Особенно для тех, кто стоит рядом и ждёт чужого согласия как печати на хлебе.

Крошки каравая в круге начали собираться в маленький тёмный хлеб. Волос Марьи вспыхнул зелёной искрой, красная нить дрогнула, рябиновая ветка почернела на концах. Корни тянулись к её запястью, где почти исчезнувшая брачная нить снова начала темнеть.

Велеслав шагнул вперёд.

Марья подняла руку, останавливая его.

— Нет.

— Он пытается закрепить связь через дуб.

— Я поняла. Но не ты один. И не силой.

Он посмотрел на неё. На мгновение между ними возникло то самое пустое место, где раньше была нить. Теперь там не было приказа, не было магии, не было вынужденного рывка. Только выбор.

Марья сделала шаг к кругу, но не вошла. Остановилась у самой границы, так близко, что поднявшийся корень почти коснулся носка её сапога.

— Хотите свадьбу? — спросила она громко. — Тогда начнём с главного. Где моё согласие?

Поляна ответила тишиной.

Марья подняла голову к старому дубу.

— Слышишь? Ты древний, большой и наверняка считаешь себя умнее всех вокруг. Так вот, если этот союз когда-то был законом, а не красивым способом украсть человека, слушай правду. Венок был украден. Мой след использовали без разрешения. Мой волос взяли без спроса. Моё имя втянули в круг обманом. Я не давала согласия быть невестой Велеслава, ключом для Корневища, платой за чужую боль или удобной жертвой для старого обряда.